Дмитрий Полетаев 
Призраки Фортуны

Форт Росс – 2

Текст предоставлен издательством
«Форт Росс. Призраки Фортуны»: Act; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-085188-1
Аннотация

Как вышло, что в XIX веке Россия навсегда лишилась своих земель в Северной Америке? Что это, просчет царской дипломатии или тайна, которую успешно держали «забытой» на протяжении сотни лет? Наши современники Дмитрий и Марго ведут это почти детективное расследование. Головокружительный сюжет в лучших традициях авантюрного, исторического романа, яркие образы, умение автора передать неповторимую атмосферу и аромат далекой эпохи — всё это поможет вам шагнуть в эпоху последних лет царствования императрицы Екатерины II. Эпоху плаща и шпаги, дворцовых интриг, страстной любви, холодных красавиц и горячих сердец!

Дмитрий Полетаев
Форт Росс. Призраки Фортуны

Часть первая
Крымская дорога России

Никто из нас не мог тогда предположить, что триумфальный марш Клеопатры Северной окажется настолько же эпохальным и переломным, каким стал вояж Клеопатры Египетской, за коим последовали падение республики, рождение империи, гражданская война и установление долгой и жестокой тирании.
Граф Луи Филипп де Сегюр,
посол Франции в России в 1784–1789 гг.

Глава первая
Дороги судьбы

1787 год. Таврический вояж Екатерины II 

Императрица уже и не помнила, когда еще она пребывала в таком приподнятом настроении, в таком благорасположении, как последние несколько недель, и потому чувствовала себя помолодевшей на добрый десяток лет. То ли сладостный, напоенный пахучими ароматами херсонской степи воздух растопил ее сердце, то ли череда исключительно благоприятных событий, которые тому предшествовали. Шутка ли сказать, днепровская степь, этот многовековой рассадник беспорядков и вольницы, склонила перед ней свою непокорную голову. Да что степь! Крым — эта жемчужина Северного Черноморья — отвоеван наконец у турок и навек присоединен к России!
Екатерина Алексеевна выглянула из окна дормеза. Как бы в подтверждение ее мыслей на бирюзово-синем небосводе радостно и безмятежно сверкало южное солнце.
«Спасибо тебе, Господи! — Императрица, закрыв глаза, подставила свое лицо ласкающим солнечным лучам. — Спасибо за все!»
Карета плавно несла государыню. Дом на колесах, да и только! Никак иначе ее дорожный экипаж и назвать-то было нельзя — восьмиместный, с отдельным альковом за откидным бархатным пологом, где государыня могла отдыхать, вытянувшись на перинах. Это последнее достижение инженерного искусства действительно помогало императрице с легкостью переносить тяжести нелегкого и грандиозного по замыслу путешествия.
К этой поездке готовились долго. Была создана специальная комиссия во главе с графом Безбородко, канцлером империи и главным помощником Екатерины в делах управления державой. Но главным вдохновителем Таврического вояжа был, конечно, Потемкин. Задумал он это путешествие для «своей царицы» еще в 1780 году, «чтобы склонилися к стопам Северной Клеопатры и облобызали их, в знак вечного послушания, покоренные им, во славу ея, многочисленные восточныя народы!»
Идея Екатерине понравилась сразу, да только, как говорится, быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Почти семь лет ушло на подготовку к путешествию! Шутка ли сказать, ничего подобного — ни по протяженности во времени, ни по затратам — мир еще не видел. А возможность «утереть нос» Европе, не афишируя этого и не кичась, Екатерина никогда не упускала.
Когда уже все было окончательно готово, поездку чуть не отложили. Захворали великие князья Александр и Константин. Бесконечные сквозняки холодных, как склепы, дворцовых переходов сделали свое дело. Да и январь стоял на дворе — время простуд и хвори. Заболели князья так сильно, что державная бабка устроила специальный молебен, упрашивая небеса об их скорейшем выздоровлении. То ли служба помогла, то ли молодость сделала свое дело, да только сначала Константин, а потом и Александр зарумянились, температура спала, и стало очевидно, что внуки пошли на поправку. Но о том, чтобы брать их с собой в путешествие через всю страну, о чем мечтала Екатерина, не могло быть и речи. Или откладывать поездку, или…
Екатерина решила ехать. Да и остановить этот уже запряженный, нервно фыркающий и в нетерпении перебирающий копытами шестисотголовый живой поезд было все равно что пытаться остановить в горах снежную лавину.
Наконец, покинув Царское Село 7 января 1787 года, эпохальная, как ее сразу же окрестили, поездка Екатерины Великой в Крым началась…

Поначалу неслись что ветер. Весело скользили поставленные на санный ход экипажи. Иностранные посланники, австрийский граф Кобенцель, английский барон Фиц-Герберт и французский граф де Сегюр, закутанные по самые носы в медвежьи шубы, нашли подобный способ передвижения весьма привлекательным, а от таких скоростей у них даже слегка кружились головы. И действительно, разве можно сравнить плавный, мерно скользящий по пушистому снегу ход саней с тряской в колесном экипаже? Граф де Сегюр, склонный к поэтическим метафорам, сравнил свои ощущения с «плаванием по снежному морю». И то правда, укрытые до горизонта снегом молчаливые и бескрайние российские просторы, кое-где черневшие островками рощиц, лесов и деревенек, напоминали застывшие океанские просторы.
Из-за того, что зимний день короток, на всем протяжении дороги через каждые две-три версты горели специально подготовленные по царскому указу гигантские костры, дабы освещать путь державного каравана, растянувшегося на многие версты.
И оглянуться не успели, как отмахали первые девятьсот верст до Смоленска. Только тут Екатерина сделала первую остановку. И не потому, что устала, а потому, что так было запланировано заранее. Более недели чествовал Смоленск императрицу. Без устали принимала она местную знать, спешившую припасть к державной длани. В конце концов, отдохнув и вновь устав уже от балов и званых обедов, царственная процессия двинулась дальше. К началу марта добравшись до Киева, остановились надолго. Больше месяца провела государыня в «колыбели городов русских». Принимала послов иностранных, да ждали, когда Днепр вскроется.
Когда же в галеры пересели да по реке поплыли, то путешествие назвать «трудным» и вовсе никому не приходило в голову. Пока речные волны несли специально построенный для этого случая флот из восемнадцати вместительных галер, императрица даже отдохнула, как никогда еще в жизни не отдыхала. Только в Херсоне пересели в колесный экипаж, когда весна была уже в полном разгаре.

Дормез императрицы беззвучно покачивался на троекратно усиленной и обильно смазанной салом рессорной подвеске. Могучие колеса на специально укрепленных осях уверенно подминали под себя еще по-весеннему мягкую грунтовую дорогу. Четыре шестерика могучих лошадей, запряженные цугом, без видимых усилий тянули это сооружение, построенное по личным рисункам и чертежам светлейшего князя Григория Александровича Потемкина.
Что и говорить, расстарался светлейший на славу! Словно знал, что это крымское путешествие будет не столько ее, сколько его последним триумфом. Да к тому же больно хотелось ему «уважить матушку, умастить ее как нельзя лучше в подушках пуховых, чтобы трудности долгой дороги не омрачили чело державное». Ибо в хорошем настроении созерцать обретенные для империи бескрайние днепровские и придунайские просторы гораздо сподручнее. Да и Таврию, за которую столько крови русской пролито было, он хотел поднести Екатерине как истинный бриллиант, достойный украшать ее царскую корону.
Видя, что все складывается именно так, как он задумывал, князь в душе несказанно веселился. Глядя на довольное лицо своей обожаемой Катеньки, «летал» светлейший верхом вдоль императорского поезда, от начала к концу да от конца к началу, как в молодости, спеша уладить и устроить все самым наилучшим образом. Да можно ли было лучше-то? Улыбка одобрения не сходила с лица императрицы. Придворные поздравляли ее величество со славными свершениями, а она только приговаривала, поглядывая на своего фаворита: «Это все он, Потемкин! Его заслуга, его и хвалите!»
И хвалили, надо сказать, светлейшего, хвалили наперебой.
Уже под конец поездки, на обеде по поводу прибытия в Бахчисарай, принц Нассауский, недавно вошедший в свиту светлейшего князя, а значит, и в фавор при дворе, не выдержав, с чувством расцеловал руки Потемкину, громко и «бескорыстно» выразив при этом общую мысль:
— Воистину, не только полководческим гением надо обладать, но и государственным умом незаурядным, чтобы обустроить в такое короткое время только что обретенный край!
Тут уж даже завистники, коих у князя было не счесть, молча закивали, потрясенные масштабами преобразований.
Конечно, были и критические замечания. Как без этого обойтись! Так, их светлость барон Аллейн Фиц-Герберт, чрезвычайный и полномочный посол Британии при российском дворе, брезгливо оттопырив нижнюю губу, не преминул вставить, что «русские всегда отличались грандиозными замыслами и бездарным их воплощением». И даже несмотря на то, что в этот раз барон хотел отметить заслуги Потемкина, указав, что «сегодняшние его деяния исключение из правил», замечание получилось обидное и совсем не дипломатичное. Но поскольку от англичанина ничего другого никто и не ожидал, внимание на это решили не обращать, чтобы не омрачать царившего повсюду ликования.
И только всегда восторженный и потому принимающий все близко к сердцу австрийский посол граф Кобенцель хотел было вызвать Фиц-Герберта на дуэль как персону, нанесшую оскорбление его «союзническим чувствам», но дело уладил французский посланник граф де Сегюр. Опытнейший дипломат резонно произнес: «Тот, кто любит рассматривать проблему только сзади, лишь расписывается в своем бессилии овладеть ею спереди».
В переводе на русский, впрочем, как и на немецкий, фраза звучала не столь изящно, как по-французски, и даже несколько двусмысленно, но кто этому придавал значение в те величественные дни, которые вошли в анналы истории практически всех королевских дворов Европы и о которых впоследствии написали все посланники, имевшие честь разделить с русской государыней то грандиозное путешествие! Конечно, никто не обращал внимания… За исключением, пожалуй, отдельных персон ничем не примечательной наружности, которые со скучными лицами шныряли между участниками императорского кортежа и единственной обязанностью которых было как можно более подробно запоминать содержание бесед придворных вельмож и иностранных посланников и доносить их до его светлости графа Безбородко.
Уж в связи ли с этой обмолвкой британского баронета или по какой другой причине, но только двух графов и барона, как уже не раз случалось, поселили вместе. И опять было презабавно наблюдать этих «закадычных друзей», вынужденных коротать время друг с другом на восточных диванах свергнутых Гиреев.
Но и этого старались не замечать, как будто ничего экстраординарного не происходило. Кроме тех самых «отдельных персон», которые отнеслись к совместному проживанию «клиентов» как к чрезвычайно удачному и удобному «аранжементу».
Что поделать, любая женщина хочет быть в курсе слухов, которые роятся вокруг нее, а Екатерина к тому же была императрицей. Так что знать все, о чем говорят и даже думают ее придворные, а также иностранные «друзья», она считала себя просто обязанной.

Глава вторая
Сюрпризы поездки

1787 год. Херсонский тракт 

Выехав из Херсона, Екатерина с замиранием сердца наконец осознала, что она неумолимо приближается к своей мечте. Безмерная радость и ликование разлились в ее душе. «Таврия, — твердила про себя императрица, — я назову тебя Таврия! Не Крымом — это басурманское название, а классическим греческим именем — Таврия!»
Эта поездка на юг была приурочена еще к одной важной дате — двадцатипятилетию восхождения Екатерины на российский престол. И сейчас, оглядываясь назад и вспоминая пережитое, императрица не могла не улыбаться. Практически все, о чем она когда-то могла только мечтать, устроилось самым наилучшим образом. Осталось последнее — вырвать Грецию у османов, посадить на константинопольский трон внука Константина, и тогда величию России, раскинувшейся от берегов северных морей до Средиземного, уже ничто не сможет угрожать. «Тогда и помирать можно! — размышляла Екатерина. — Правда, еще неплохо было бы в обход сынка передать трон старшему внуку Александру! Вот тогда уж действительно больше нечего и желать! Ну да ладно, свалим Порту, а уж с „этим“ как-нибудь разберемся с Божьей помощью…» — думала царица.
Передача престола Александру в обход Павла была давней и прочно укоренившейся в сознании императрицы мечтой. И надо отдать ей должное, она сделала все, чтобы подготовить своего любимого внука к царствованию. Прекрасно образованный, воспитанный, начитанный, рано ставший разбираться в политических хитросплетениях бурлящих страстями королевских и императорских дворов Европы, статный красавец Александр действительно являл собою образ идеального государя.
Вот только как обойти Павла, пока было непонятно. Именно поэтому решение столь щекотливого вопроса царица все откладывала «на потом». Павел с детства был болезненным ребенком. «Кто знает, может, и само все как-то разрешится…» — вздыхала она и незаметно крестилась.

По выезде из Херсона императорский поезд опять, в который раз в этом путешествии, ждал сюрприз. Его встретил трехтысячный отряд донских казаков, который так и сопровождал императрицу до самого Крыма.
Пришлось устроить казакам в тот день торжественный смотр. Смотр нелегкий, ибо казацкое построение было особое, в одну линию, — пока из конца в конец доедешь, солнечный удар хватить может! Но зато и зрелище стоило того! Вытянувшись чуть не на версту, с поднятыми в салюте тонкими и длинными пиками с развевающимися на них вымпелами, казаки представляли собой красочное зрелище. Несмотря на раннюю майскую жару, императрица с Иосифом II Австрийским, который присоединился к ней в Киеве и путешествовал под именем графа Фалькенштейна, то есть, как он полагал, «инкогнито», два раза проехались перед строем в открытой колеснице. Император Священной Римской империи был потрясен. Особенно его поразили слова атамана казачьего войска, что за день похода казаки покрывают более шестидесяти верст. Обычная кавалерия делала порядка тридцати — почти в два раза меньше!
Но и это, как оказалось, было только начало. Когда именитых гостей встретила рота «настоящих» амазонок, хранимая до сих пор Потемкиным в тайне, тут уж ахнула даже привыкшая к его «грандиозам» императрица!
Когда греческий женский конный эскадрон пролетел перед изумленными зрителями полным галопом, сверкая на солнце отполированными до блеска металлическими нагрудниками, подчеркивавшими особенности женской фигуры, и алыми юбками, беззастенчиво обнажавшими сильные загорелые ноги, — эффект был, пожалуй, посильнее, чем фейерверк, который накануне устроил Потемкин и в котором, как поговаривали, спалили более двадцати тысяч ракет и петард!
В общем, сюрпризам в этой поездке не было конца. Оно и понятно, Россия хотела показать Европе свою возросшую мощь. И в первую очередь продемонстрировать это своему главному союзнику — Австрии. Как знала Екатерина, австрийский император отправился в эту поездку с неохотой. Что-то подсказывало ему отказаться от путешествия в «варварские края варварской страны». Но, заглушив предостережения внутреннего голоса, Иосиф II все же принял приглашение. Да и как он мог отказать Екатерине Великой? Никак не мог. Однако не без удивления для себя император обнаружил осмотр новых российских владений чрезвычайно любопытным и… своевременным.

В Крыму прием оказался еще более помпезный. У ворот грозной крепости Ор-Капу, которую русские с ходу переиначили на свой лад в Перекоп, по обе стороны дороги выстроились татарские воины из охраны Бахчисарайского дворца. Зрелище было внушительное. Но всего удивительнее было то, что вчерашние заклятые враги России сейчас скромно гарцевали по обеим сторонам императорского поезда наряду с эскадроном конногвардейского полка. Эти потомки Чингисхана теперь были готовы отдать души за свою новую, «гяурскую», властительницу — за свою Северную Семирамиду!
Вот уж воистину, неисповедима воля Аллаха!
Как галантно заметил потом на обеде граф де Сегюр, он «никогда в своей жизни не видел коней и всадников с такими безупречными крупами». Двор на некоторое время замолк, соображая, чьи крупы имел в виду французский посланник. Ситуацию усугубил все тот же несносный Фиц-Герберт, который, ухмыльнувшись, с чисто британской прямолинейностью не преминул заметить, что «месье граф славится своим утонченным вкусом». При этом англичанин выразительно взглянул на графа Кобенцеля, который вдруг, ни с того ни с сего, густо покраснел. Всем были хорошо известны несколько женственные формы графского «арьергарда», которыми он безумно гордился и которые при каждом удобном случае любил довольно забавно «отклячить». Также всем было хорошо известно, что именно Сегюр был в числе самых ярых почитателей графских форм. Но и на этот раз двор был настроен миролюбиво и решил, что если полугодовая поездка настолько «сблизила» этих некогда заклятых врагов, то с точки зрения «высокой дипломатии» это может весьма положительно сказаться на судьбе франко-австрийских отношений, а значит, и на судьбах Европы.

Глава третья
Святые хлопоты

1787 год. Крымская дорога Потемкина 

Надо заметить, что охраной императрицы в Таврическом путешествии, как и положено было по уставу, ведал ее личный лейб-гвардии Измайловский полк. Конногвардейцы осуществляли лишь внешнюю охрану в этом сложнейшем, многоуровневом образовании, которое именовалось «императорским поездом».
В общей сложности караван состоял из порядка двухсот карет и повозок различного размера и назначения. Походные кухни и провиант, шатры для дневного отдыха и ночных стоянок, мебель, постельные принадлежности — все везлось с собой и делилось как минимум на три разряда: для двора, военных и прислуги. Ну и, конечно, самую многочисленную часть этого поезда составляли всевозможные пассажирские экипажи, от карет до колымаг, в зависимости от родовитости их владельца. Все это порой растягивалось на много верст, закрывая от глаз свет Божий взбитой дорожной пылью. В зависимости от ветра дормез императрицы вместе с каретами первейшей знати располагался то в авангарде, то в арьергарде каравана, чтобы, не дай Бог, в окошко государыни не надуло пыли из-под колес и копыт этого медленно, но верно ползущего к своей цели организма.
Непосредственно дормез императрицы охранял взвод лейб-гвардии Измайловского полка под командованием поручика Резанова.
Именно это, как решила про себя императрица, было самым приятным, тайным подарком, который преподнес «ее Гриц», так она называла Потемкина.
Зная слабость своей повелительницы, лейб-гвардейцев он действительно подобрал на славу! Но милее всех Екатерине пришелся сам поручик. Высокий, стройный, с обрамленным пепельными кудрями лицом, поручик был похож на Аполлона. Потемкин незаметно усмехался, глядя, как плотоядно поглядывала императрица на Резанова.
Но «подзадорить» царицу, погрузить ее в сладостное томление, когда она становилась более податливой и сговорчивой, это одно. Совсем же отпустить вожжи, коими он управлял своей повелительницей, а через нее и всей державой, Потемкин отнюдь не собирался. Строго следил он единственным глазом за сердечными делами обожаемой супруги и, хорошо зная ее вкусы, частенько сам и подставлял под царское внимание будущих кавалеров.
Бывали, конечно, и просчеты, как, например, с Ванькой Римским-Корсаковым. Красавец отменный, что и говорить. Фигура, стать — что больше всего ценила в мужчинах Екатерина — превосходные. Не зря она его прозвала Пирр, царь Эпирский. Что дурак был, так то понятно, на умном Потемкин свой выбор не остановил бы. Но за это порой тоже приходилось расплачиваться.
В начале все развивалось по хорошо налаженной схеме. После «пробной» ночи Екатерина тут же назначила Ваньку своим флигель-адъютантом. Затем быстренько произвела в камергеры с присвоением внеочередных званий генерал-майора, а потом и генерал-адъютанта. Поместьями и землями одарила. Деньгами, сотнями тысяч жаловала. Потемкин и сам по просьбе Екатерины бриллианты для него пригоршнями таскал. Но все это мало волновало могущественного фаворита. Любое поползновение на власть — вот чего он не терпел. «А Ванька, как в Ивана Николаевича оборотился, так распушился, подлец, что павлин, — право, что природа способствовала».
Рано чуявшие ветер перемен придворные уж стали мимо Григория Александровича напрямую к новому фавориту с просьбами таскаться. Пришлось мальца урезать. Племянница, любимица Санька, помогла. Не зря Потемкин всех своих племянниц фрейлинами устроил. «Лишний глаз завсегда сгодится — там, где мужик не углядит, баба дознается!»
Обожал, ласкал и одаривал он всех четверых поровну, по крайней мере, так ему казалось, но все же старшую, Александру, светлейший всегда ценил и ставил выше других. Умная баба! Десяти мужиков стоит.
Любимица Санька и удумала, как дело обставить. Да так, чтобы Екатерина своего Амура в объятиях у фрейлины Прасковьи Брюс сама и обнаружила. Графиня Парашка отделалась пощечинами. И по мужу, и по девичеству персона знатная, что и говорить, так запросто розгами по заду не отходишь — шутка ли сказать, жена петербургского генерал-губернатора и сестра самого фельдмаршала Румянцева! А вот мальцу от ворот поворот был указан в одночасье.

Мысли о племянницах разлили приятное тепло по стареющему телу князя. Все они были с ним в этой поездке. Князь теперь от себя их надолго не отпускал. Обожая их безмерно, только с ними и мог светлейший забыться, только они его и зажигали, заряжая энергией для свершения его грандиозных планов. И надо отдать должное — девицы отвечали ему взаимностью, каждая на свой лад.
Похотливостью племянницы уродились под стать дядьке. Чуть только покрылись пушком подмышки и заветное место, чуть только округлились бедра и некогда костлявый зад и налились болью соски, старшая Санька первой нырнула под дядюшкино одеяло. Григорий Александрович приехал в деревню навестить сестру, привезя три подводы подарков. От подарков у его многочисленной родни, особенно женской ее половины, несколько дней голова кружилась. Вот тогда-то Александра и ухватила свою «первую истину» — пути к прелестям жизни лежат через сердца влиятельных мужчин. Правда, по молодости несколько поспешно оценила их только лишь в переливах ювелирных украшений да сверканиях драгоценных камней. Очень скоро ей предстояло познакомиться с иными «прелестями» жизни.
Началось все с шуток: ласкалась и причитала «дяденька да дяденька». Потом Санька осмелела и обнаружила под одеялом истинную причину всех успехов фельдмаршала Российской империи, точнее, размеры его «причины». И между дяденькой и племянницей сложились особые отношения. Обезумевший от восторга и опаленный огнем неведомого дотоле наслаждения молодым девичьим телом, Григорий Александрович первое время медленно и страстно учил девушку премудростям любви. Но очень скоро Санька, осмелев, взяла «бразды правления» в свои руки. И с этого момента Потемкин уже более с ней не расставался. Только сестры — мал мала меньше, — взрослея, подъезжали ко двору вельможного дяденьки и вливались в этот маленький, но «теплый» семейный коллектив, где их быстро вводила в курс дела старшая сестрица. Французский посол де Сегюр только диву давался, описывая своему монарху «особенности быта и забав русских олигархов».
Екатерина тоже знала об этом. Любовная страсть их с Потемкиным к тому времени угасла, хотя взаимное уважение, как у проживших бок о бок и вместе состарившихся супругов, сохранилось. Прекрасно зная слабости друг друга, они относились к ним с пониманием. К тому же Екатерина была уверена: по-настоящему он любил все равно только ее. Любил как жену и как государыню, и за это она ему все прощала.
А племянницы у Потемкина и вправду были прехорошенькие. Милые, пригожие и, главное, умненькие, что особенно ценила в женщинах Екатерина. А что ухоженные да изнеженные, так то понятно — не зря дядька считался самым богатым человеком империи! Государыня и сама бы их с удовольствием потискала. И в ней кровь бурлила, требуя все новых увлечений. И увлечения эти не переставали находиться. Благо, что «ее Гриц» держал это под своим неусыпным контролем.

Глава четвертая
Закат фаворита

1787 год. Крымская дорога Дмитриева-Мамонова 

С утра Екатерина почувствовала себя неважно, и потому было принято решение, что как минимум до обеда с ней в карете поедут только особо приближенные лица: две фрейлины и ее новый любимчик Дмитриев-Мамонов. Озабоченный здоровьем царицы, присоединился к ним и Потемкин. От нечего делать он из-под прикрытых век осторожно наблюдал за фаворитом.
«Теперь за этим глаз да глаз нужен, — покачиваясь в такт движению кареты, размышлял Потемкин. — Тоже ужо не Сашка, а Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов, граф Священной Римской империи! При беседах государыни с самим императором Иосифом присутствует! Гляди ты, важная птица какая стала! Но этот хоть послушный — знает птичка, с чьих рук клюет».
Потемкин вспомнил, как взял его к себе адъютантом из Измайловского полка. Как приглянулся ему тогда молодой человек. Что красив — это понятно, без этого никуда. Но было в молодом Дмитриеве-Мамонове еще что-то, что сразу привлекло внимание Потемкина. Правда, не сразу этому нашлось определение. Долго не мог он сформулировать для себя, что же именно так привлекло его в этом молодце. Но потом сообразил: Мамонов только что имя носил такое бравурное, геройское — Александр. На деле же оказался меланхоличным, вечно погруженным в свои мысли, тихим молодым человеком. «Тюфяк, без взлетов и фантазий», — решил про себя Потемкин. Как раз идеальный кандидат!
Как только Потемкин в этом уверился, так и представил его Екатерине. И пошло-поехало как по писаному. Потекли денежки казенные в закрома теперь уже Дмитриевых-Мамоновых, даром что семейство оказалось многочисленное. «Ну да, Рассея-матушка большая, все стерпит! Земель да угодий, золота да чинов еще на сто таких Мамоновых хватит, — не без гордости за отечество успокаивал себя князь. — Ничего, пусть побесится Катенька. Как косицу ни завивай, а волос-то с того только редеет», — философски рассуждал про себя опытный царедворец.
И вот теперь, не без некоторой печали, приходилось думать о «закате» Мамонова. Предрешен вопрос был тогда, когда уселся молодой красавец за стол переговоров императрицы с самим Габсбургом, с самим австрийским императором, куда даже Потемкина не позвали. Тут-то и порешил светлейший: все, и с этим пора прощаться. «Жаль, хороший был малый — спокойный. Ну да ведь Катюху-то как понесет, что ту колымагу под гору, — так ужо и не остановишь!» — вздыхал про себя Григорий Александрович, из-под прикрытых век наблюдая за любовником своей жены, хмуро уставившимся в окно дормеза.

Причин хмуриться у Александра Матвеевича было предостаточно. «Это же надо, чтобы я да своими руками…» — кусал губы граф Дмитриев-Мамонов. Хоть и был он еще молод и слыл человеком не семи пядей во лбу, но опыта при дворе поднабрался достаточно, чтобы разобраться в хитросплетениях придворных интриг, тем более когда все было шито белыми нитками. Да и повторялось все по одной и той же набившей оскомину схеме. «Хоть бы чего новенького придумали!» — угрюмо хмурил брови Мамонов. Но самым обидным было то, что он сам же и порекомендовал Потемкину этого поручика, чтоб его Бог пришиб! И видя теперь, как императрица все чаще поглядывает на Резанова, то и дело подзывает его к себе Потемкин, отправляя то с одним, то с другим поручением, демонстративно подчеркивая тем самым особое к нему расположение, Мамонов не мог не признать, что где-то он просчитался. «Вот уж действительно слепа Фортуна, — не без грусти думал Мамонов, тайком поглядывая в окно на гарцующего неподалеку и отдающего какие-то распоряжения Резанова. — И ведь надо же! Своими руками себе же поджилки и подрезал!» — сокрушался Александр Матвеевич, лихорадочно пытаясь найти решение возникшей проблемы.
В защиту Мамонова следует заметить, что выбрал он Резанова совсем не случайно. Резон, что называется, у него был. Когда Потемкин напрямую попросил его порекомендовать офицера для назначения начальником личной охраны императрицы на период ее путешествия, Мамонов сразу вспомнил о своем бывшем сослуживце. Перед тем, как самому «взлететь», Мамонов имел возможность приглядеться к молодому подпоручику. Резанов совсем недавно был переведен в элитный полк из артиллерии, держался особняком и считался тихоней. В гулянках и офицерских попойках не участвовал, хотя деньгами в складчине всегда участие принимал, чем вызвал уважение сослуживцев, любивших погулять за чужой счет. С прибалтийскими немками, традиционно «обслуживавшими» измайловцев, не знался, по крайней мере, замечен с ними ни разу не был. Из-за чего спустя некоторое время офицеры прозвали Резанова «монахом». Наверное, это полковая кличка и натолкнула Мамонова на мысль представить Потемкину именно Резанова. Только вот забыл он в тот момент, что судьбу «монаха» с той минуты будет определять уже не Святейший Синод и уж тем более не он, а силы куда более искушенные и могущественные. А также не ко времени запамятовал Александр Матвеевич старую русскую пословицу, что «в тихом омуте черти водятся».
А когда вспомнил, было уже поздно.

Глава пятая
Тихий омут

1787 год. Резанов. Начало пути 

Резанов Потемкину понравился сразу. Но была одна проблема. То, что внешние данные гвардейца, как говорится, «придутся ко двору», у Потемкина не вызывало сомнений. Внутренние его качества — вот что погружало светлейшего в раздумья.
Держался Резанов как-то странно. Не то чтобы он был не учтив или, не дай бог, высокомерен — кто отважится быть высокомерным в присутствии фельдмаршала империи, светлейшего князя Священной Римской империи, всемогущественнейшего фаворита императрицы?! Но даже то, как склонился молодой офицер перед Потемкиным, говорило испытанному царедворцу о многом. В поклоне была одновременно учтивость и какое-то болезненное самолюбие. «От ить, молодежь пошла, в самом деле. Самомнение нынче наперед персоны в залу шагает! Да уж, что и говорить, новые ветры задули!» — размышлял про себя светлейший.
Оно и правда, новые идеи и веяния, которыми бурлила в то время неспокойная Европа, никогда еще не шагали так свободно в Россию, распространяясь со скоростью лесного пожара среди молодых и неокрепших умов, как в последние десятилетия. Продвинувшись в глубь Европейского континента на половину Польши, почти вплотную подойдя к границам Пруссии, Россия как будто топталась в нерешительности. Застыла гигантская держава, оказавшись не готовой к такому кипению рвавшегося на свободу человеческого разума. Век Просвещения брал свое, и Россия вдруг неожиданно оказалась с ним визави. И Резанов — Потемкин это почувствовал сразу — был из числа этого нового для России типа людей. Он представлял новое поколение молодежи, для которой не привилегии, полученные от рождения, а собственное образование, помноженное на личные амбиции, становилось краеугольным камнем их жизненной позиции, на которой они выстраивали затем свои карьеры. И довольно успешно! В образованной молодежи, в специалистах, говорящих на нескольких иностранных языках, непомерно разросшаяся империя постоянно ощущала нехватку. «Да уж, этот, пожалуй, далеко пойдет», — решил про себя князь.

На Потемкина глядели большие серые глаза с такими длинными и пушистыми ресницами, что даже веки, казалось, не выдерживали их тяжести и потому выглядели полуприкрытыми. Это придавало лицу молодого человека выражение некоторой надменности. Надо заметить, что ощущение это было не таким уж и неверным. Стоило узнать молодого человека чуть поближе, заглянуть в его душу чуть поглубже и можно было легко изумиться невероятному градусу кипения его внутренних страстей. Будто зная это, Николай Петрович мало кому позволял заглянуть в сокровенные уголки своей души.
Рано оставшегося без матери Николя воспитывал отец — честный, прямой и добропорядочный человек. Резанов папеньку боготворил, хотя тот, с точки зрения Николая, все же имел один недостаток — он был не богат.
Матушка, беззаветно любя сына, перед смертью успела вдохнуть в него какую-то почти мистическую веру в свое «особое» предназначение. Однако подкрепить это финансово несчастный Петр Гаврилович Резанов никоим образом не мог. С малого поместья, в котором прошло детство Резанова, доход был невелик, что заставляло Петра Гавриловича трудиться в поте лица. Надо отметить: он добился в жизни многого. И поездил по России-матушке, и в различных присутственных местах поработал предостаточно. Был даже одно время председателем судебной палаты в Иркутске. То есть почет и уважение старший Резанов снискал повсеместные, а вот богатства не нажил. Хотя возможности были. Как и во все времена, Россия жила тогда по общеизвестному принципу, сформулированному генерал-губернатором Сибири Денисом Ивановичем Чичериным: «Тот, кто, сидя в присутственном месте, не сколотил себе приличного состояния, либо дурак, либо лгун». Резанов-старший ни лгуном, ни тем более дураком не был. Просто принадлежал к другой, короткой и безвозвратно уходящей в прошлое эпохе, когда человеческое достоинство и честь ценились на Руси выше золота.
Справедливости ради надо заметить, что иногда эти качества приводили и к выгодам. Например, прославившись невиданной неподкупностью, Петр Гаврилович вдруг получил назначение обер-прокурором в столичный Сенат, что, конечно, явилось пиком его безупречной служебной карьеры, но снискать себе какие-то особые финансовые выгоды Петр Гаврилович не смог либо не захотел. Уж такой это был необычный человек.
Как бы там ни было, но ко времени ранней юности Николя семья перебралась в Петербург. Николай Петрович, предоставленный по большей части самому себе в связи с занятостью папеньки, рано обратил внимание на книги. Учеба у него шла успешно, к наукам Николя проявлял незаурядное влечение и недюжинные способности. Особенно к языкам. И надо отдать должное Петру Гавриловичу — отказывая себе во всем, отец не жалел денег на образование сына.
За хлопотами, семейными да карьерными, Петр Гаврилович и не заметил, как пролетели годы. Пора было выпускать «птенца» в жизнь. И старый Резанов решил наконец воспользоваться своими связями и определил сына в полк.
На один из элитных, Преображенский, Семеновский или Измайловский, что полагалось по рангу и дворянскому званию Резановым, пылу не хватило. Точнее, денег — подвел неурожайный год. От невиданной жары весь хлеб, на деньги от продажи которого так рассчитывал старший Резанов, в тот год выгорел на корню. И все же кое-как наскребли, сибиряки-купцы, давние знакомцы Петра Гавриловича, пособили — ссудили денег. Да еще входивший тогда в моду при дворе поэт Гавриил Романович Державин, старый сослуживец Петра Гавриловича и друг семьи, позаботился. Короче, общими стараниями да ходатайствами, впервые употребленными Петром Гавриловичем для личных благ, получил Николя назначение в артиллерийскую роту Его Императорского Высочества Гатчинского полка! Радости отца, как и ближайшего окружения семьи, не было предела! Радость и помогла старику Резанову пережить неумолимо приближавшуюся разлуку с сыном.
На прощание, хорошенько отдохнув с сыном в деревне, Петр Гаврилович выбрал из крепостных девку, что постатней, да и запер ее с сыном в баньке. Предварительно строго наказав «избраннице» быть терпеливой и ласковой, а также научить молодого барина «уму-разуму в энтом деле».
Решив, таким образом, что свои отцовские обязанности он выполнил, Петр Гаврилович приготовился проводить сына в «большую жизнь».
Заметим, однако, одну важную деталь. Сам того не желая, батюшка нанес тогда сыну «незаживающую рану». Влюбился Николя в тот день до беспамятства. И надо признать, было в кого. Отцовская избранница, Дуняша, несмотря на свои неполные шестнадцать лет, «энто дело» знала превосходно. И поныне встречаются на Руси такие самородки, увидев которые, можно только руками развести да воскликнуть: откуда что берется?! Только что оперившаяся из гадкого утенка в статного лебедя, Дуняша имела прелести, совершенно не подходившие тому месту и положению, в котором она пребывала. И если бы не стареющий вдовец Петр Гаврилович, который заприметил ее как-то у деревенского колодца и «пригрел» по доброте души, завяла бы девка, не распустившись. Как какая-нибудь изнеженная орхидея, занесенная волею прихотливого случая в тернистую северную почву.
Дуняша была стройной, с гладкой, золотистой от загара кожей. Из-под упавшей на глаза челки цвета высохшей соломы на Николя с интересом взирали василькового цвета глаза. Высокая, налившаяся грудь горделиво уставилась задорно торчащими сосками.
«Какая же она… ровная!» — Николя в восхищении взирал на девушку. Кровь его пульсировала где-то в висках. Опустить глаза ниже талии красавицы он не смел. Тогда Дуняша взяла дело в свои руки. «Делу» Дуняшины руки понравились. И пошло-поехало. Николя даже и не подозревал, что в мирской жизни могут быть такие небесные наслаждения! Читая о любовных усладах в романах, он, конечно, пытался себе это представить жаркими и душными летними ночами. Однако, лежа в постели и тараща в темноту глаза, это получалось плохо. Разве может слепой познать цвет неба или глухой — пение райских птиц? Нет, конечно. Так и Николя не мог представить всю глубину простого плотского наслаждения, ибо аналогов этому чувству мать-природа предусмотрительно не создала.
То ли инстинктивно, то ли по природе врожденного житейского ума, но Дуняша воспользовалась моментом в полную меру отпущенных ей сил и возможностей. Она тоже провалилась в бездонную пучину наслаждения, которого не испытывала никогда. Как никогда в своей жизни не встречала таких мягких и одновременно сильных и чутких рук, такого тела, такой обжигающей молодой страсти. Где-то в глубине души девушка понимала, что никогда более и не встретит. Поэтому и пыталась Дуняша, не торопясь, испить до дна эту чашу своего так неожиданно и щедро обрушившегося на нее бабского счастья.
Не имея никаких перспектив быть вместе, молодые люди, только что встретившись, инстинктивно сразу же стали прощаться. Беззвучно, не произнеся ни одного слова, с неистовой страстью утомленного жаждой путника, погрузившегося запекшимися губами в струи прохладного ручья, впился Николя в это молодое и податливое девичье тело. Как будто пытаясь навек впечатать в Дуняшу память об этой встрече, вкладывал Николя в их неистовое единение всю свою молодецкую удаль.
Всем своим естеством, всем пылом и страстью молодости отвечала ему Дуняша, изгибаясь в его руках и подставляя себя всю. Как два борца, слившиеся в последней схватке, постанывая от накатывавшего приливными волнами наслаждения, катались Дуняша и Николя по полу сельской баньки, которую Петр Гаврилович заботливо застелил для аромату свежескошенным сеном. Им казалось, что они могли бы бесконечно пить живительные соки друг друга, но… И умирающему от жажды однажды приходит насыщение. А с ним обычно и осознание того, что все в этой жизни имеет конец.
Минуты давно превратились в часы, часы грозили уже перерасти в день, когда не на шутку встревоженный Петр Гаврилович на закате солнца все же превозмог природную застенчивость и постучался в дверь баньки…
Навстречу отцу вышел уже совсем другой, повзрослевший сын. Но несмотря на то, что сейчас он уже больше походил на знающего себе цену молодого мужчину, в душе Николя оставался еще ребенком. И молодое, незагрубевшее сердце отчаянно кричало тогда в предчувствии неминуемого отъезда. И как ни старался «взять себя в руки» без пяти минут капрал артиллерийской роты, в глазах у него блестели предательские слезы.

* * *

Забегая вперед, заметим, что тихо плачущая Дуняша, на которую молодой барин старался не смотреть, чтобы самому не разрыдаться, оставит в его душе неизгладимый след. Пройдут десятилетия, но Николай Петрович Резанов так никогда и не забудет этот отцовский «урок жизни».
Правда, как это часто бывает с «родительскими уроками», он будет иметь совершенно другие последствия, чем те, о которых пекся заботливый Петр Гаврилович. Отныне Николая Петровича всегда будет неудержимо тянуть к молодому девичьему телу, все прелести которого так опрометчиво позволил ему познать в тот день отец. И лишь на смертном одре снизойдет на Резанова, как откровение, простая истина. Что все его бесконечные метания, коими была переполнена его короткая, но бурная, как штормовое море, жизнь, вся его неудовлетворенность, все его одиночество на самом деле проистекали из этого знаменательного в его судьбе дня, когда он, плотно притворив за собой дверь сельской баньки, вскочил на коня.
Тогда ему думалось, что он оставляет всего лишь хорошенькую крепостную девушку, каких еще будет немало на его пути, а оказалось, что он оставляет свой Идеал.
И именно тогда его жизнь, на том духовном, бессознательном уровне, влияние которого на нас мы подчас не ощущаем, превратилась в бесконечный поиск, бесконечное стремление назад, к «своей Дуняше». И, как бы компенсируя те невзгоды, которыми будет устлан его жизненный путь, Судьба предоставит Николаю Петровичу редчайшую возможность «дотянуться» до своего Идеала…
Причем дважды.

Глава шестая
Измайловский святоша

1787 год. Крымская дорога Резанова 

С какой стороны ни посмотри, а «птенец» у Петра Гавриловича выпестовался особенный. Великолепно образованный и начитанный, знающий французский, немецкий и латынь, молодой Николай Резанов заметно выделялся среди ровесников. Из этого, однако, он сделал довольно неожиданный вывод.
«Как же так получилось, — рассуждал Николя, — что я, обладающий такими неоспоримыми достоинствами, занимаю в обществе место, не соизмеримое с моими талантами и возможностями?»
И эта старая как мир мысль о несправедливости распределения жизненных благ настолько прочно укоренилась в сердце молодого Резанова, настолько рано он на нее, на жизнь, обиделся, что даже две преждевременные морщины пролегли в уголках губ. Слишком уж часто приходилось ему презрительно сжимать их в горькой усмешке, видя незаслуженные продвижения по службе своих менее талантливых, но зато обладающих гораздо более значительными связями или богатством товарищей.
Будучи пока не в силах что-либо изменить, молодой человек приобрел таким образом два чрезвычайно важных в жизни качества. Он научился скрывать свои чувства и втайне поклялся доказать всем и вся во чтобы то ни стало, что он, Николай Резанов, достоин большего! «Ну уж нет, прозябать в глуши, довольствоваться тем, что тебе уготовила капризная фортуна, — увольте, милостивые государи! Мы у нее сами все возьмем! Чего бы это ни стоило!»
Традиционная военная карьера, уготованная дворянским недорослям, чрезвычайно подходила для осуществления честолюбивых планов юного Резанова. Отличиться на поле брани, пролить кровь за Отечество — один из самых верных путей начала успешной карьеры. Ну а уж в «полях брани» у России недостатка никогда не было.
Для более скорого осуществления своих намерений молодой подпоручик, во-первых, отгородился от безмозглых, как он считал, развлечений друзей-офицеров и всего прочего, что никак не приближало его к целям, которые он перед собой поставил. Во-вторых, Николя решил обзавестись необходимыми для продвижения по карьерной лестнице связями. Только таким образам он мог достичь того, о чем мечтала его покойная маменька: стать если и не героем под стать Александру Македонскому, — царств, которые можно было бы расширять, папенька ему все же не оставил, — так хоть оправдать надежды, которые она на него возлагала.
Вооружившись такими идеалами, Николя приготовился терпеливо ждать «своего часа». И надо сказать, час этот пробил даже раньше, чем он рассчитывал. Целеустремленный и благовоспитанный молодой офицер, да еще с такой природной статью вскоре был замечен, и Резанова перевели в элитный Измайловский полк, причем с повышением в чине.

Была у молодого Николя и еще одна особенность. Засевшее в душе занозой воспоминание о дне прощания со своей юностью, которое устроил ему батюшка и которое он всячески гнал от себя, в отместку сделало с ним одно недоброе дело. У Николя совершенно испортился вкус по отношению к женскому полу. Красотки осемьнадцати лет и выше после золотистой от загара, длинноногой «папенькиной» Дуняши его уже никак не привлекали. Тела их казались Резанову рыхлыми, бледными и непривлекательными. Как ни румянили они себе щеки, как ни усыпали себя мушками и блестками, как ни белили белилами, Николя не обращал на них никакого внимания. Закончилось все тем, что очень скоро он прослыл не только «чрезвычайно скромным молодым человеком», но за ним даже закрепилось прозвище «измайловский святоша». Впрочем, это лишь добавило интереса к его персоне со стороны женского пола.
Поначалу Николя переживал, но потом понял, что с «монашьей» репутацией можно добиться, пожалуй, еще большего. Женщины высшего света были большим подспорьем для своих любовников и фаворитов на пути становления их карьеры, но имелись и негативные стороны. Как правило, мужья этих знатных особ не всегда одобрительно глядели на амурные забавы своих благоверных. А общество благовоспитанного молодого человека с незапятнанной репутацией, которому вполне можно было доверить свою супружескую честь, устраивало сильный, но чрезвычайно ранимый пол гораздо более, чем общество тех, кто носил графские и княжеские титулы. Да и чины в этом мире, как вовремя заметил Николя, раздавали все же мужья. А женщины… Что женщины! Как правильно говорят французы: Dans chaque malheur, cherchez la femme. От них, в сущности, одни неприятности.
Ценное умозаключение, надо заметить, особенно если учесть, что в ту любвеобильную эпоху не многие из тех, кто обладал внешними данными Николая Петровича, могли похвастаться такой платоновской глубиной проникновения в суть бытия. А проникнув, сознательно отказаться от любовных похождений. Если учесть, что все это происходило в эпоху фаворитизма и повального распутства двора, в котором тон задавала сама императрица, то, согласитесь, поведение молодого человека было в высшей степени необычным.
Это было трудно объяснить, еще труднее понять, но… факт оставался фактом: розовые бархатистые щеки Николя оставляли бесчисленное количество безответных воздыханий. А если к этому добавить его высокий рост, длинные, стройные, затянутые в лосины ноги, большие умные глаза, то вы получите портрет гвардейского офицера, который в эпоху императрицы Екатерины Второй обладал всеми признаками молодого человека, собиравшегося высоко «взлететь».
Молодость, конечно, брала свое, и Николя приходилось время от времени отвечать на ее властный зов. Но ничего общего с теми чувствами, которые описывались в сентиментальных романах, это не имело. Метод Николя был как мир прост. Когда его уже, что называется, «припирало» и внутри все горело огнем неутоленного желания, когда уже трудно было пристроиться в седле, чтобы что-нибудь себе не прищемить пребольно на рысях, — в этот самый момент зажимал наш розовощекий Николя какую-нибудь горничную в не очень дорогом, но и не в самом дешевом постоялом дворе, чтобы не разводить долгих «амуров». При этом выбирал, как правило, какую помоложе да поглаже и сосредоточенно справлял свою молодецкую нужду. Застигнутая таким нежданно свалившимся на нее счастьем, очередная симпатичная «жертва» с задранной до самых ушей юбкой лишь покусывала кулачки да постанывала от удовольствия. И уже на следующий день, наслушавшись ее восторженных рассказов, все «вольное» женское население городка, где квартировал полк, старалось попасться на глаза лихому поручику. Николя хмурился и делал вид, что не замечает неуместных притязаний сих. Но исходя из соображений чисто практических — чтобы насытить свою натуру впрок и больше уже на греховное не отвлекаться, бывало, осчастливливал еще пару местных красавиц и уже с чувством выполненного долга вновь приступал к своим полковым обязанностям.
Прошло совсем немного времени, и судьба за старания, терпение и «воздержание» даровала наконец «измайловскому святоше» его долгожданный шанс, который предстал перед ним в ослепительном блеске бриллиантов и алмазов фельдмаршальских звезд.

«Хорош, ничего не скажешь», — Потемкин с интересом разглядывал Резанова. Поручик стоял, замерев перед развалившимся в кресле фельдмаршалом, в согнутой в локте правой руке Николай почтительно держал черную треуголку, кисть левой руки покоилась на эфесе шпаги. «Честолюбив, — решил про себя Потемкин, — но это, пожалуй, и неплохо…»
— Вам сколько лет, поручик? — наконец спросил князь.
— Двадцать три, ваше сиятельство! — браво ответил Резанов. Голос у него оказался грудной и хорошо поставленный.
«Нет, этот молодец положительно мне нравится!» — прищурился на Резанова Потемкин.
— Ротой командовал?
— Никак нет, ваше сиятельство! Не успел еще. Состою при штабе. Недавно только переведен в Ея Императорского Величества лейб-гвардии Измайловский полк из артиллерии, где командовал оружейным расчетом, ваше сиятельство!
— Хочу назначить тебя, поручик, командиром охранной роты поезда императрицы… На время предстоящего крымского вояжа государыни. Что думаешь, справишься? — без обиняков задал вопрос Потемкин.
Резанов порозовел, но, глядя на князя, уверенно ответил:
— Почту за честь, ваше сиятельство, отдать жизнь свою без остатка на пользу Отечества!
Тон ответа и прямота, с которой эти слова были сказаны, понравились Потемкину. Тогда он и принял решение. И надо сказать, ни разу об этом не пожалел. Молодой офицер проявил незаурядные организаторские способности. Караулы были расставлены разумно и четко. Рота разбита на три отряда по двенадцать человек так, что одна дюжина гвардейцев находилась в постоянной ротации вокруг императрицы, а две другие закрывали так называемый «внешний круг». Таким образом, на глазах никто не вертелся, но присутствие охраны ощущалось повсюду. За счет коротких четырехчасовых караулов охрана выглядела свежей, подтянутой, как с иголочки, и была всегда начеку. Когда отдыхал сам Резанов, сказать было трудно, но к большому удовольствию Потемкина и к не меньшему императрицы командир охранной роты всегда был рядом.
Пока плыли по Днепру на галерах, работы было немного, разве что только когда сходили на берег. Но с того момента, как в Херсоне пересели в экипажи, забот у охранной роты заметно прибавилось. Помимо тесного кольца вокруг самого дормеза, причем устроенного так, чтобы охрана не бросалась в глаза, — ведь матушке-императрице нечего опасаться своих чад-подданных, Резанов выработал систему верховых разъездов, которые засылались и вперед, по пути следования каравана, и назад, чтобы никакое движение не укрылось от внимания охраны.
Как ни странно, но именно «монашеский» образ сослужил Резанову неоценимую услугу. Бесконечные банкеты, празднества, фейерверки и балы, устраиваемые знатью посещаемых городов и губерний в честь принцев, послов и вельмож разных стран, спешивших встретиться с российской императрицей, безусловно, сказывались на самочувствии придворных. Насколько императорский поезд был роскошным, настолько же он был и похмельным. По причине постоянного недомогания вельможных путешественников приходилось часто останавливаться для пополнения быстро уничтожаемых запасов рассола и кваса. Даже царедворцы, которых не удивишь обильными возлияниями, и те порой болели по нескольку дней. Поэтому присутствие человека, который был всегда трезв и готов к действию, чрезмерно радовало Потемкина.
Тем не менее, несмотря на деловые качества юного поручика, так удивительно пришедшиеся ко двору, а может быть, именно поэтому, Потемкин не форсировал, как он любил говаривать, «амурный ситуасьен», предоставляя событиям развиваться своим чередом, а поручику — заниматься своими непосредственными обязанностями.
И поручик занимался.

Глава седьмая
Татарская арба

1787 год. Бахчисарайский тракт 

Екатерина не удержалась и еще раз взглянула в походное серебряное зеркальце. Как она ни хоронилась, лицо ее порозовело под жарким весенним солнцем. Сие расходилось с модой, но императрица улыбнулась своему отражению — лицо посвежело и выглядело моложе, нежели с румянами, нанесенными на толстый слой пудры.
Насмотревшись на себя, Екатерина стала поглядывать на конвой, который ленивой рысцой следовал в такт движению дормеза. Два гвардейца чуть сзади кареты, два чуть спереди… И непосредственно напротив окна — командир ее личной охраны поручик Резанов, неутомимый, подтянутый, безукоризненно одетый. Лошади гвардейцев были все как на подбор гнедые. Только у поручика жеребец — специально подобранной, серой в яблоках, масти. Казалось, что конь, как и наездник, вполне ощущал свое привилегированное положение, поэтому, картинно изогнув длинную шею, нес ездока, ни разу не сбившись с шагу.

Как ни стремилась степь вобрать в себя весь Крымский полуостров, но к югу все же стала нехотя отступать. Горные хребты, давно уже наблюдаемые путниками с расстояния, наконец потянулись своими отрогами к самой дороге. Но в полном смысле горной ее назвать еще было нельзя. Дорога пока извивалось где меньше, где больше, но на том же уровне, что и вся крымская степь. И все же долина, врезанная между отрогами горных хребтов, а вместе с ней и дорога начали уже заметно забираться вверх. А значит, заканчивались и относительные удобства езды в экипажах.

Николя давно заприметил игру императрицы с зеркальцем. Он всегда краем глаза следил за заветным окошком дормеза. Императрица, сама того не желая, привлекла его внимание, пуская в Резанова солнечные зайчики. Государыня наклонилась к сидевшей напротив нее фрейлине Протасовой и что-то зашептала ей на ухо. По тому, как Протасова часто закивала и уставилась своим совиным взглядом на Резанова, поручик понял, что речь шла о нем. Николя отвернулся в сторону и сделал вид, что не замечает этого. Анна Протасова была на редкость уродлива. Казалось, Екатерина держала ее подле себя лишь для того, чтобы выгодно подчеркнуть свою внешность. «Что ж, нужный эффект получен, — думал про себя Резанов, невольно подтянувшись под открыто изучающим его женским взглядом. — Государыня действительно выглядит на ее фоне как богиня Диана!»
Занятый анализом этой щекотливой и будоражащей воображение ситуации, Резанов не то чтобы заметил, а скорее почувствовал, как что-то в движении каравана изменилось. Монотонный ритм многокопытного организма явно сбился, на что мгновенно отреагировал и конь. Поступь Серого изменилась.
Привстав на стременах, Николя пустил коня в легкий галоп, чуть оторвавшись от кареты. Голова каравана, теперь задранная уходящей в гору дорогой, была ему хорошо видна. Ничего необычного и уж тем более вызывающего тревогу он не заметил. Но судя по облаку пыли, то ли всадник, то ли всадники гарцевали перед головным экипажем, что и привело к изменению ритма движения. Взбитая белая и невесомая, как мука, крымская пыль выделялась на фоне черной тучи, которая неуверенно выглянула из-за перевала между двумя скалами, как раз оттуда, куда устремлялся императорский караван. По расчету Резанова, до Инкермана, где Потемкин приготовил для императрицы демонстрацию ее нового флота, оставалось верст сорок, не больше. «Вряд ли удастся одолеть это расстояние сегодня, — размышлял про себя Резанов. — Придется останавливаться на ночлег… Да и гроза эта совсем не к месту…»
Будто в подтверждение его мыслей зарница осветила быстро темнеющий горизонт, и где-то за перевалом гулко громыхнуло. Серый вовсю прял ушами, косясь черным глазом на хозяина. Пытаясь приободрить коня, Николя потрепал его по шее.
— Егоров, — Резанов обернулся к ближайшему лейб-гвардейцу, — а ну, одна нога здесь, другая там, сгоняй в голову каравана — что там за черт такой?!
— Слушаюсь! — Егоров пришпорил коня и рванул с места в карьер, подняв столб пыли.
Туча продолжала быстро наползать, сменяя радостные ощущения, рожденные красками солнечного дня, на тревожные, грозовые. Верная поступь царского каравана совсем разладилась. Оклики кучеров и погонщиков, сдерживавших свои упряжки, волной покатились от головы поезда. Все пришло в движение, пытаясь в едином порыве справиться с сумятицей.
«Черт знает что!» — продолжал хмуриться Резанов. Ни разъезда, который он выслал на осмотр дороги перед приближающимся поездом царицы, ни конногвардейцев почему-то не было видно.
— Поручик, скажите на милость, что происходит?! — услышал Резанов властный окрик.
Высокий и мелодичный голос фрейлины Протасовой совершенно не шел к ее облику. Из окна кареты на Резанова вопрошающе взирали круглые глаза на плоском лице. Белый напудренный парик делал от природы чернявую Протасову еще более уродливой, только подчеркивая по-мужски сильный волосяной покров; казалось, дай ему только волю, и он покрыл бы все лицо фрейлины и усами, и бакенбардами, и даже бородой.
— Не извольте беспокоиться, графиня! — слегка кланяясь, ответил ей Резанов. — Я уверен, сейчас прояснится причина сего замешательства!
— А вы поспешили бы, поручик, сами во всем разобраться! Вы что, не видите, ее императорское величество сгорают от любопытства и беспокойства! — В голосе Протасовой послышались капризные нотки.
«Черт бы тебя взял, уродина!» — выругался про себя Резанов, понимая, что попал в щекотливое положение. С одной стороны, по уставу он не должен ни при каких обстоятельствах оставлять свой пост. А пост его — в непосредственной близости от царской кареты, на что ему не раз указывал сам Потемкин. С другой — просьба исходила от самой особы, охрана которой была ему поручена. Ибо графиня Анна Протасова была и устами, и глазами императрицы, не говоря уж о ее официальном статусе старшей фрейлины. К тому же просьба исходила от дамы!
На фоне черной тучи, затянувшей почти все небо, белесые пики крымских гор выглядели все более зловеще. Начал накрапывать дождь.
Не произнеся более ни слова, Николя вонзил шпоры в бока Серому, который, устав крутиться в беспокойном томлении на одном месте, с благодарностью рванул вперед. Как будто дождавшись этого решения, дождь усилился, превращая дорожную пыль в скользкую жижу. О том, чтобы в таких условиях продолжать путь, не могло быть и речи. «Надо делать остановку», — заключил Резанов.

Причина задержки каравана стала очевидна, как только Николя приблизился к месту события. Здоровенная арба, запряженная парой быков, перегородила дорогу. Вокруг татар-погонщиков сгрудились конногвардейцы, которые их отчаянно материли и пытались знаками втолковать, чтобы они освободили дорогу.
Резанову хватило мимолетного взгляда, чтобы понять: это невозможно. Тем более «сию же секунду», как того требовали гвардейцы. Один из быков развалился на земле, громко храпя и часто забирая задними конечностями. Глаза его были на выкате, изо рта и носа шла розовая пена. Было ясно, что животное издыхает.
Татары перерезали ремни, приторачивавшие быка к дышлу, да, видно, поздно. Обломленная оглобля, а точнее, длинное, локтей в пятнадцать бревно, острым от перелома краем глубоко вошло в грунт. Сзади его подпирал вес арбы, которая, на беду, была доверху нагружена камнями. Татары только разводили руками, лопоча что-то нечленораздельное на своем наречии. При этом часто повторялись слова «кирдык» и «дурак». 
Видимо, это еще более раздражало гвардейцев. Особенно горячился молодой корнет, который, как петух, наскакивал на несчастных татар:
— Сам ты дурак, морда бусурманская! Я вот тебе сейчас покажу, деревенщина, как дворянина дураком обзывать!
— Успокойтесь, корнет! Что здесь происходит? — властным окриком остановил его Резанов.
— Да вот, господин поручик, — корнет под взглядом Резанова вытянулся в седле, — басурмане дорогу перегородили и не хотят ее освобождать.
— По-моему, это не так легко сделать, даже если бы они и понимали ваши справедливые требования, — холодно заметил Резанов.
— Вот-вот, господин поручик, — воодушевился тот, приняв слова Резанова за проявление одобрения, — ни черта не понимают, бестии!
— Кстати, корнет, слово «дурак» на местном наречии означает всего-навсего вынужденную остановку. Потрудитесь-ка лучше послать за рабочими! Двум татарам, даже при помощи вашей плети, здесь явно не справиться.

Глава восьмая
Происки фортуны

1787 год. Бахчисарайский тракт (продолжение) 

Дождь усиливался. Дорога, еще совсем недавно пыльная и сухая, стала походить на русло небольшой реки. Татары, перерезав горло исдыхавшему быку, стали распрягать второго, чтобы с его помощью оттащить с дороги тушу первого. Но несчастное животное, решив, наверное, что с ним собираются поступить так же, как с его павшим товарищем по упряжке, — даже животные перед лицом неминуемой гибели становятся чрезвычайно сообразительными, вдруг надумало подороже продать свою жизнь. Мотнув могучей башкой, увешанной парой длинных и прямых рогов, бык что есть силы рванул вперед. Один из погонщиков, как ватная кукла, взлетел на воздух и приземлился с распоротым животом прямо перед носом у пары лошадей первой подводы, которые уже давно нервно перебирали ногами. Одна из лошадей вздыбилась, вторая же, насколько ей позволяла упряжь, отпрянула назад. Более эффективного способа перевернуть подводу и придумать было нельзя! Телега, груженная ломами, кирками, лопатами и прочим инвентарем, необходимым в дальнем пути на случай возможного ремонта дороги, перевернулась, и ее содержимое посыпалось на дорогу.
Поднялся неимоверный переполох. Возницы следующих подвод стали в спешке воротить свои экипажи в сторону, пытаясь увернуться от катящихся под ноги их лошадей ломов и металлических прутьев, что невероятно усугубило хаос происходящего.
Хуже всего было то, что арба, под которой потоки воды подточили грунт, стала медленно сползать в сторону обезумевших людей и животных. Веревки, удерживавшие ее поклажу, не выдержали и начали лопаться одна за другой. Тяжелые каменные блоки повалились на дорогу. Возницам первых экипажей наконец удалось развернуть обезумевших и рвущихся на свободу лошадей и стянуть с дороги свои упряжки. Но теперь между скользящей по грязи арбой, которая медленно набирала скорость, катясь по металлическим прутьям, как на салазках, и дормезом императрицы практически не осталось препятствий…
Резанов, еле сдерживая Серого, в ужасе взирал на образовавшееся вдруг побоище. Трупы быка и погонщика, перевернутая арба, влекомая собственной тяжестью по наклонной дороге, рассыпанные повсюду кирки, лопаты, груды камней. Ржание лошадей, крики погонщиков, мат мечущихся конногвардейцев, бабский пронзительный визг и совершенно открытый и незащищенный дормез императрицы — все это разом отпечаталось в мозгу Резанова. Надо было что-то делать, и очень быстро.
— Егоров! — скомандовал Резанов. — Ко мне! Делай, как я!
Николя соскочил с коня, который с нервным ржанием и видимым облегчением порысил куда подальше от этой неразберихи, и, придерживая одной рукой шляпу, закрывающую его глаза от потоков ливня, постоянно поскальзываясь, бросился к арбе.
Резанов схватил валявшийся на земле металлический прут и со всего размаху воткнул его перед деревянным краем арбы. Но то ли грунт был каменистый и прут недостаточно глубоко вошел в землю, то ли арба была слишком тяжела, да только, задержавшись лишь на секунду, прут с громким чавканьем шлепнул в грязь. Деревянный бок арбы, нашедший еще более благоприятное «покрытие» для своего скольжения, резко рванул вперед на всю длину прута, развернув арбу боком к дормезу. Николя еле успел отскочить в сторону.
Но этого оказалось достаточно, чтобы и Егоров, и столпившиеся в растерянности конногвардейцы поняли идею Резанова. Все разом пришло в движение. Увидев выход из создавшегося положения, люди рванулись подбирать с дороги рассыпавшиеся прутья, ломы, лопаты, кирки и что есть силы стали вбивать, втыкать, вколачивать их под бока арбы, пытаясь остановить ее движение.
Это на какое-то время помогло, но появилась другая опасность. Подпертая ломами и прутьями, но все равно влекомая своим весом вниз подвода стала крениться, грозя вывалить оставшиеся каменные глыбы на дорогу.
— Корнет, ко мне! — закричал Резанов.
Вместе они схватили валявшуюся на дороге оглоблю, служившую дышлом злосчастной татарской повозки, и попытались подпереть ею верхний край накренившейся арбы, воткнув другой конец в размокшую слякоть дороги. Или оглобля была надломлена, или вес каменной пирамиды непомерно тяжел, да только деревяшка с сухим громким щелчком вдруг переломилась, как лучина, и Резанов ощутил пронзительную боль в боку.
То, что происходило дальше, он помнил плохо. Скорее всего, на какое-то время он потерял сознание. А когда очнулся, то обнаружил себя лежащим на земле на краю дороги. Склонившиеся над ним конногвардейцы держали шляпы над его лицом, пытаясь прикрыть его от потоков ливня. Бок горел огнем. Резанов сделал движение, пытаясь подняться, но в бессилии вновь повалился навзничь, успев заметить, что здоровенная щепа величиной с кавалерийскую саблю, отколовшаяся от оглобли, торчала из его окровавленного бока. Пропитанный грязью и кровью мундир неприятно давил на рану. Николя вдруг почувствовал озноб.
— Что случилось? — тихо спросил он, пытаясь сдержать стук зубов.
— Да вот, ежели б не корнет, который выпихнул вас в последнюю секунду, засыпало бы вас камнями, господин поручик! Как есть засыпало бы! — От горячего дыхания Егорова несло табаком и луком.
Резанов невольно поморщился и отыскал глазами лицо молодого конногвардейца. Корнет озабоченно смотрел на раненого. Черты лица его показались Резанову знакомыми. Прошло некоторое время, прежде чем Николя сообразил, что в какой-то степени корнет напоминал ему его самого. Те же пепельные волосы, убранные сзади в косицу, чтобы не носить парика, те же черные брови, тот же прямой тонкий нос, точеный подбородок… Правда, глаза в отличие от резановских у корнета были карими.
— Спасибо, корнет. Я ваш должник. Если оправлюсь… — морщась, тихо вымолвил Резанов.
— Рана не опасна, господин поручик, — кивнув, с симпатией проговорил корнет. — Уже послали за носилками, а ее величество — за своим лекарем!
Упоминание об императрице сразу восстановило в памяти Резанова последние события. Он попытался приподняться на локте.
— Что с арбой?! — в волнении спросил он.
— Как каменья-то повывалились, так они сами дорогу-то и загородили, — успокоил его Егоров. — Так что все обошлось, господин поручик!
Подошла лекарская подвода. Солдаты, стараясь не потревожить рану, из которой все еще торчала бурая от крови щепа, бережно уложили поручика на носилки. Когда его перекладывали в подводу, Резанов, как будто вспомнив что-то, повернул голову:
— Корнет, передайте императрице… что… я на время вынужден оставить свой пост… — К боку как будто приложили раскаленную головню. — И, да… это… как зовут-то вас? — собрав последние силы, спросил Николя молодого человека.
— Зубов, господин поручик, — вытянулся под его взглядом корнет. — Платон Зубов.
— Зубов… — прошептал Резанов, — запомню… — Дальше он, по-видимому, опять потерял сознание, а очнулся уже в другой реальности.

Глава девятая
Разрыв времени

1787 год. Ак-Мечеть 

Всю дорогу, точнее, в те минуты, когда ему удавалось вынырнуть из забытья, Николя пытался определить, куда его везут. Под попоной, которой его прикрыли от дождя, сделать это было не просто. Но когда дождь закончился и откинутый полог наконец позволил ему наполнить легкие долгожданным свежим воздухом, Резанов, используя проблески сознания, приступил к изучению своего положения.
Первое, что он увидел и что его порадовало, — злосчастная деревяшка извлечена из тела, а рана крепко и искусно перевязана. Хоть и смутно, но он помнил, что щепу из его тела извлекал сам Роджерсон, личный доктор императрицы. Далее в памяти шел провал. Потом поручик очнулся от какой-то горячей гадости, которую ему вливали в рот, после чего его тело практически полностью онемело. В этот момент его переложили, по-видимому, на подводу, на мешки, и куда-то повезли. Тогда, помнится, он позволил себе отключиться. Неизвестно, сколько прошло времени, но когда сознание вновь к нему вернулось, был уже вечер, и повозка катила по относительно ровной дороге.
«Наверное, везут назад в Ак-Мечеть, или, как его теперь величают, Симферополь», — сделал заключение Резанов. По крайней мере, сам бы он распорядился отправить раненого именно туда. До Ак-Мечети было гораздо ближе, чем до Бахчисарая, и после того, как по приказу светлейшего эту забытую Богом татарскую деревушку стали переделывать в новую столицу Таврии, именно там можно было найти и довольно приличный постоялый двор, и даже военный госпиталь, оставленный Долгоруким и Суворовым после их последней победоносной крымской кампании.
Тело все еще плохо его слушалось, особенно шея, которая совсем не ворочалась. Видимо, затекла от довольно неудобного лежания на плотно набитом соломой мешке. Николя попытался, насколько мог, скосить глаза сначала в одну сторону, потом в другую, чтобы определиться на местности. Но ничего, кроме чахлого кустарника, редевшего вдоль дороги, он не увидел. Зато уловил краем зрения фигуры трех измайловцев, которые верхом следовали за повозкой. Николя успокоился и прикрыл уставшие глаза.
Наверное, Николя вновь впал в забытье, так как, когда он в очередной раз открыл глаза, ему почудилось, что «порвалась связь времен», как говорилось в запрещенной пьесе. 
Над его головой ослепительно сияло солнце, излучавшее такой яркий и, главное, ровный свет, какого ему до сих пор видеть не приходилось. Прошло некоторое время, прежде чем Резанов понял, что это вовсе не солнце, а какой-то светильник. Правда, весьма необычный. Тут он опять вспомнил про Роджерсона, который как придворный лейб-медик сопровождал Екатерину в путешествии. «Небось аглицкий светильник-то…» — почему-то с раздражением заключил Николя.
Далее, когда хоровод темных пятен в его глазах пошел на убыль, он различил, что были это вовсе не пятна, а головы. Какие-то люди склонились над ним и что-то делали. Что именно, Резанов не определил, потому что не только ничего не чувствовал, но даже не мог пошевелиться. Странные люди были в колпаках, надвинутых по самые брови, а рот и нос у них закрывали широкие повязки.
«Турки, что ли?» — мелькнула у Николя одинокая мысль, но додумать ее он не успел. Один из странных незнакомцев, заметив, что Николя пришел в себя, накрыл его рот и нос какой-то склянкой, от которой тянулась гибкая трубка, и Резанов вновь ухнул в черную бездну.

Часть вторая
Баловни судьбы

Не храбрым — победа, не мудрым — хлеб,
и не искусным — благорасположение,
но Время и Случай для всех…
Екклесиаст

Глава первая
Академия времени

Наше время. Санкт-Петербург. Набережная Мойки, 
дом 72 

Дмитрий и Марго давно облюбовали это кафе, которое по иронии судьбы располагалось в особенном для них доме. Именно здесь находилось когда-то Управление делами Российско-Американской компании. На особняке висела табличка, гласящая о том, что здесь в двадцатых годах девятнадцатого века располагалась редакция альманаха «Полярная звезда» и жил декабрист Кондратий Федорович Рылеев. Ни о компании, ни о должности, которую он в ней занимал, ничего не упоминалось.
Спешащие по своим делам пожилые ленинградцы и молодые петербуржцы по большей части даже представления не имели, какие здесь когда-то разворачивались драматические события, в гущу которых благодаря провидению Дмитрий и Марго были заброшены так неожиданно и таким мистическим образом. Провидение, впрочем, имело свое, прочно укоренившееся между ними название — Аномалия. 
Все началось утром того памятного дня, когда Дмитрий чуть было не проспал поездку в аэропорт. Он должен был лететь в Америку, на съемки репортажа об истории бывшего русского поселения Форт Росс в Калифорнии. Вернее, проспать бы он не проспал — Фима, его оператор, и Марго, которая исполняла в их маленькой съемочной группе обязанности администратора и заодно звукорежиссера, — не позволили бы. Они заехали за ним по дороге в аэропорт. Но реальная угроза опоздать на рейс в Сан-Франциско была.
Виной всему была ночь, которую Дмитрий провел накануне. Он до сих пор не совсем понимал, как оценить события, произошедшие тогда, а точнее, их последствия. Он что-то не припоминал, чтобы когда-либо в своей жизни проваливался в такой беспробудный сон, как это случилось с ним в ту памятную ночь. Бывало, что перебирал с выпивкой, с кем не бывает. Но Дмитрий уже давно не юнец, организм свой изучил и управлял им вполне сносно. Добрался же он как-то до сорока лет, да еще и сумел сохраниться так, что больше тридцати ему никто не давал. И не только девушки. Впрочем, женский пол, как он уже давно заметил, вообще плохо разбираются в мужском возрасте — может быть, потому, что возраст мужчин интересует женщин в последнюю очередь.
В общем, как бы там ни было, а случившийся с ним конфуз, который ему удалось тогда «успешно» скрыть от своих друзей, продолжал сидеть где-то в глубинах его души достаточно ощутимой занозой, при этом генерируя какое-то необъяснимое беспокойство.
Теперь, когда у Дмитрия наконец появилось время и не надо было думать о выживании, он все чаще возвращался к событиям той ночи. Более того, он интуитивно чувствовал, что тот его беспробудный сон мог быть как-то связан с последовавшими за ним событиями.
Марго он пока о своих переживаниях не рассказывал. И не потому, что пришлось бы объяснять наличие в этой истории Лены, своей бывшей пассии, — участницы той ночи. Марго о Лене знала, их знакомство произошло у нее на глазах, и было это еще в те времена, когда у Дмитрия и Марго были рабочие отношения, без всякого намека на какой бы то ни было «служебный роман». А потому, что у него самого вопросов пока было больше, чем ответов. И главным среди них был вопрос о непонятном исчезновении Лены после той ночи.
С Леной Дмитрий познакомился недели за три до этого. Отношения их, окрашенные новизной, были в самом разгаре. Лена Дмитрию очень нравилась. Она была чрезвычайно сексуальна, умна и даже, как он сам для себя отмечал, «не по годам мудра». Работая в цветочном магазине, Лена училась на помощника адвоката, то есть была деятельна, активна и независима. Накануне командировки в Калифорнию Дмитрий и Лена решили устроить «ночь прощания». А потом Лена пропала.
В этом не было бы ничего загадочного — ну, решил человек вот так, «не попрощавшись», закончить отношения, если бы не те фантастические события, которые вслед за этим последовали.
Дмитрий пока предпочитал держать свои размышления про Лену при себе. Как минимум до того времени, пока не выстроит интуитивные и туманные предположения в какую-то хоть мало-мальски стройную концепцию, которую он мог бы представить Марго, не боясь показаться «обиженным любовником», которого бросили.
Все, что последовало за той знаменательной ночью, драматическим образом перевернуло жизнь Дмитрия и его друзей. Водоворот невероятных событий закрутил их настолько, что сейчас им в срочном порядке приходилось заново выстраивать всю систему своих «жизненных ценностей». И произошло все это с Дмитрием и Марго — и немыслимый «провал» на двести лет в прошлое, в форт Росс, в эпоху расцвета Русской Америки, и обретение ими возможности путешествовать во времени с помощью айфона, и приключения, которые за этим последовали, — всего каких-то пару месяцев назад! Еще в июне Дмитрий работал одиноким собкором российского телеканала в Штатах, а уже в сентябре, еле выбравшись целым и невредимым из своего невероятного путешествия во времени, стал кадетом академии, о существовании которой, как и большинство его соотечественников, не имел ни малейшего представления.
Согласитесь, не у каждого человека хватит в подобной ситуации здоровья оставаться элементарно ментально стабильным! А если к этому добавить, что по ходу всех этих немыслимых перипетий Марго как-то незаметно перешла из статуса его «звукорежиссера» в статус «герлфренд», да еще спасла ему жизнь, тут уж, как говорится, у кого хочешь может крышу снести.

Природа того экстраординарного явления, благодаря которому у Дмитрия появилась возможность запросто шагать в прошлое и обратно, так и не была еще до конца осмыслена. Даже сейчас, когда и он, и Марго, опять же по уникальному стечению обстоятельств, оказались в рядах секретного подразделения ХРОНОС Федеральной службы времени, их случай все еще вызывал споры специалистов, которые ломали над ним головы в закрытых научных лабораториях ФСВ. Концептуально, с точки зрения физики Времени, все было более или менее понятно. Ребята, по всей видимости, попали в воронку временной «червоточины», или, как ее называют физики, «вормхол». 
Подобные вортексы мистическим образом были разбросаны по всему полотну пространственно-временного континуума Вселенной. С точки зрения логики система расположения подобных «червоточин», существование которых давно уже предсказали ученые, оставалась не совсем понятной. Это было как-то связано с электромагнитными полями, которые пронизывают пространство-время вдоль и поперек, образуя некую решетчатую структуру. Точки пересечения полей, или узлы этой невидимой энергетической решетки, при определенных условиях могли превращаться в точки воронкообразного «прободения» на теле материи.
На одном конце энергетические воронки имели «всасывающий» эффект, на противоположном — соответственно выталкивающий. Но удивительно другое — поскольку полотно пространственно-временной материи Вселенной было искривлено в разной степени, то в некоторых местах подобные вортексы соединяли разные точки на поверхности Вселенной. Существовала даже теория, что образовывались эти «червоточины» именно там, где полотно в своем немыслимом изгибе приближалось само к себе слишком близко.
Представьте лист бумаги, который вы согнули таким образом, что две стороны поверхности почти вплотную приблизились друг к другу. Вот в этих местах сближения, если представить себе, что лист есть пространственно-временное полотно Вселенной, и случаются подобные «спайки», соединяющие разные точки пространства. Это достаточно примитивное описание феномена хотя бы потому, что лист бумаги в результате наших манипуляций так и останется трехмерной фигурой.
А если учесть, что пространство-время многомерно, то можно понять, что мы лишь отдаленно и очень поверхностно можем приблизиться к постижению этой теории. Что уж говорить о ее полном понимании! Более того, как только мы начинаем хотя бы приблизительно понимать, как и что «работает» во Вселенной, обязательно происходит новое «открытие», которое опять повергает научный мир в состояние шока. Последние мозговые прорывы ведущих гениев науки привели к тому, что ученые стали склоняться к предположению, что подобные «спайки» могут соединять не только две точки одной поверхности, пусть и изогнутой, но и точки в разных измерениях.
Фантасты первыми стали использовать подобные «вормхолы» и для путешествий в другие миры, и для «перелета» в другие галактики. Правда, бесстрашные астронавты использовали «червоточины» достаточно узко: в основном для покорения необъятных просторов Вселенной, то есть всего лишь перемещаясь по «полотну» Пространства. Хотя ничто в принципе не мешает использовать такой же портал и для перемещения во времени!
Человеческому сознанию, историческое развитие которого происходило в системе трех координат, многомерную картину мироздания представить до конца вряд ли удастся. Но отдельные ее части вообразить все же можно. Особенно человеку современному, увлекающемуся физикой и имеющему элементарные задатки пространственного воображения. Воспринял же человеческий мозг понятие «четвертого» измерения, коим является время. И произошло это совершенно незаметно. И вот мы, сами того не замечая, уже ежедневно пользуемся четверичной системой координат. Назначаем свидание в доме, находящемся на пересечении таких-то двух улиц, — вот вам первые две координаты «плоских» шкал Х и Y. Дальше добавляем, что надо подняться в квартиру такую-то, скажем, на четвертом этаже, — вверх поползла шкала третьего измерения, шкала «высоты» Z. «А ждать мы вас будем в час дня», — уточняем мы, не осознавая, что только что добавили четвертую координату, или «четвертое» измерение. И не замечаем тоже не случайно. Координата эта не линейна и поэтому кажется нам условной, потому что его, это «измерение», нельзя изобразить на бумаге, а значит, и представить. Но с точки зрения физики условностей не бывает, или, точнее, всякая условность немедленно приобретает свои физические параметры. Так произошло и со временем.
В общем, до понимания того, что любая точка в пространстве движется еще и во времени, и что пространство таким образом со временем неразрывно «спаяно», и одно не может существовать без другого, было уже рукой подать.

Глава вторая
«Аглицкий дохтур»

1787 год. Ак-Мечеть. Постоялый двор 

Нельзя сказать, чтобы Емельян Егоров отличался какой-то особой сообразительностью. Верностью делу и службе — безусловно. Честностью — несомненно. Но каких-либо других качеств, которые помогли бы ему продвинуться по службе, не проявил. Именно поэтому он в свои почти сорок лет прочно застрял в фельдфебельской должности и сержантском звании. И это его вполне устраивало. Дураком и простофилей его, кстати, тоже никто не называл. И не потому, что обидчиков могли остановить косая сажень в плечах и богатырский рост Емельяна Савельевича, из-за которых он и угодил в свое время в привилегированный Измайловский полк, а просто потому, что он таковым не был. Ведь не всем же, в конце концов, за чинами гоняться да «карьер» строить. Кому-то надо и служить, то есть честно выполнять порученное дело.
Можно сказать, что Егоров был образцовым солдатом. С инициативами не лез, но и в кустах не прятался. Другими словами, честно тянул свою солдатскую лямку. Хотя, конечно, служба, которая выпала на его долю, научила его многому. Шутка ли сказать, последнюю русско-турецкую кампанию, победоносную, прошагал от первого дня до последнего, как говорится, «от трубы до трубы»! «Тут тебе, брат ты мой, такая школа жизни, какую никакими умными книгами не возьмешь, — любил говаривать Емельян и всегда добавлял: — Храни Господь его сиятельство, фельдмаршала нашего, Суворова Александра Васильевича, на долгия годы!»
Погрузившись в воспоминания, Егоров размашисто перекрестился. Сослуживцы его, подпрапорщик Григорьев и рядовой Хресков, входившие в конвой, посланный сопровождать раненого Резанова, трусили по бокам обоза. Хресков на ходу дремал, а Григорьев, заметив жест Егорова, озорно подмигнул.
— Чё, Емельян Савелич, никак нечистый привиделся? — придурковато хихикнул он.
— Сам ты нечистый, Григорьев! Будя чертей-то средь бела дня поминать! Смотри, накличешь беду! — И Егоров озабоченно покосился на поручика, который белый как снег неподвижно лежал на мешках в телеге.
Фельдшер Макшаллан, приставленный Роджерсоном смотреть за Резановым, неподвижно сидел рядом с раненым и тупо глядел в сторону, на однообразный степной пейзаж. Маклашка, так его прозвали в полку солдаты, будучи, как и Роджерсон, британского «замесу», русский знал плохо, потому по большей части молчал.
«Да… чтоб вы тут мне ни говорили, а все хуже нашему Николаю Петровичу! Это я вам как на духу скажу!»
Ясное дело, что подобные монологи Егоров произносил про себя, вслух высказываться он не мог, да и не спрашивал никто его мнения.
«Как щепу-то из бока у поручика-то достали, да как Роджерсон-то ему отвара дал, так хоть и не в себе были-с их благородие, а прям так и зарумянились, Николай Петрович-то. А рану-то перевязали, да кровь-то как остановили, так и в себя пришли-с даже, поручик-то наш. Да тут, на беду, Роджерсон Маклашку энтого приставил! А он, вот ей-ей, не почудилось мне это, злым зельем их благородие потчует! От меня ить ничего не укроется!» — репетировал сержант в уме свой рапорт, который решил направить не кому-нибудь, а самому Потемкину. «Светлейший-то британцев не сильно жалует в отличие от матушки-то…»
И действительно, по непонятным причинам Резанову ни с того ни с сего становилось все хуже и хуже. Опять послали за Роджерсоном. Прибыв, лейб-медик сразу же накинулся на Макшаллана с вопросами. Особо уследить за тем, что именно он спрашивал, не было никакой возможности, так как два англичанина сразу же заговорили по-своему, но часто повторяемое слово «инфекшин» было понятно. Инфекция она и есть инфекция, на каком языке ни говори. И слово это было встречено всеобщим унынием. Хоть Резанов и был в полку новичком, но относились к нему, особенно младшие по званию, с уважением. Пусть не от мира сего — что правда, то правда, — но офицер знающий, глотку на солдатскую братию понапрасну не драл да и рукам волю не давал, как другие. В общем, служить было можно. Что болезный какой-то, заботный, так то Егоров сразу узрел. Что-то точило его изнутри. Егоров таких офицеров редко, но встречал. Причин тут могло быть две: либо страдал офицерик, потому как не в силах был привыкнуть к лямке солдатской, либо слишком быстро вверх шагнуть хотел.
«А тут ведь, брат ты мой, можно и порты порвать, ежели шибко широко ступать-то!» — резонно замечал про себя Егоров. Короче, что именно мучило молодого поручика, он определить не мог, а теперь вот, похоже, и не сможет…
Было понятно, что в таком состоянии Резанов далее продолжать путь не способен, а потому приняли решение отправить его на подводе назад в Симферополь, приставив к нему охрану и доктора. Медиком послали, конечно, Маклашку, а кого еще? Не сам же Роджерсон, оставив императрицу, поедет! Ну а в конвой Егоров напросился. Уж больно жаль ему было молодого офицера.
И вот теперь Егоров хмуро поглядывал на несчастного Резанова, которому становилось все хуже и хуже, на доктора, отрешенно смотревшего в сторону, и горько думал о том, что, пожалуй, и до Симферополя Николай Петрович может не дотянуть.
Вот тут-то он и принял решение остановиться на одном из ближайших постоялых дворов, которые перед въездом в город стали попадаться все чаще.
Ткнув, что называется, пальцем в небо, Егоров, на удачу, попал даже не на постоялый двор, а в целую усадьбу. Судя по количеству прислуги, заведение было на подъеме. Подвода, окруженная лейб-гвардейцами, естественно, привлекла к себе всеобщее внимание. Жизнь на постоялом дворе замерла. Все застыли кто с чем, пялясь на неожиданных гостей. Навстречу Егорову выкатился сам хозяин в широченных синих запорожских шароварах. На голове его красовалась красная турецкая феска. По толстой и лоснящейся роже определить его национальную принадлежность не представлялось никакой возможности. Черные, висящие почти до груди усы, как у запорожцев, в ту эпоху почему-то страстно возлюбили почти все южные народы. И турки, и греки, и валахи, и вахкцы, и караимы, и армяне, и черт те кто еще, включая цыган! Поэтому особо задумываться над этим вопросом Егоров не стал, а, приосанившись и придав себе как можно более грозного виду, что в общем-то было уже излишним, натянул поводья коня.
— Чего изволят господа офицеры? — достаточно чисто, прямо-таки по образованному, пролепетал согнувшийся в поясе хозяин.
«Грек, наверное», — решил Егоров. И рявкнул:
— Комнаты изволим! По приказу ея величества! Весь этаж забираем! Потрудись-ка освободить, да побыстрей! У нас раненый!
— Сейчас будет исполнено, вашблагородь!
Хозяин метнул взгляд на дворню, и та, толкаясь и гремя ведрами, кинулась готовить помещение для вновь прибывших. Хозяин тем временем приблизился к телеге.
— Ай-яй-яй, совсем молодой господин офицер-то! — запричитал он. — А опасна ли рана?
— Жар у него, — неохотно ответил Егоров.
— Жар? — удивился грек, как про себя окрестил его Егоров. — Так у меня цыганка есть, она любой жар своими отварами как рукой снимает!
— Ты вот что, мил человек, — смягчился немного Егоров, видя искреннее сопереживание заботливого хозяина, — ежели помочь хошь, так ты комнату его высокоблагородию побыстрей приготовь да кровать застели. А мы тут без цыган как-нибудь справимся. И у нас, вона, дохтур иностранный с собой! Персона важная, дело государственное — так что давай пошевеливайся!
Надо сказать, что не зря постоялый двор имел вид вполне процветающего заведения. Сделано все было молниеносно. Еще упряжных лошадей не успели расхомутать да коней расседлать, а грек уже с низкими поклонами приглашал важных постояльцев занять свои комнаты. Хозяин выделил гостям, как они и требовали, второй этаж отдельно стоящего флигеля. По одну сторону длинного коридора располагалось две комнаты, по другую — одна, зато большая и просторная. В конце коридора была дверь, по-видимому, на запасную лестницу.
Егоров распорядился внести Резанова в большой покой. Одну из комнат напротив выделил доктору, а вторую решил разделить с Григорьевым и Хресковым. «Всем разом спать все одно не получится», — резонно заключил про себя Егоров.
— Слышь, Григорьев, тут пост ваш будет! — Егоров ткнул пальцем на лавку, стоявшую вдоль стены у дверей, куда занесли Резанова. — Сидите тута, пока я пойду коней проверю.
Но выйти Егоров не успел. В дверь навстречу ему, позевывая, лениво просунулся «дохтур» со своим саквояжем.
«Вот же бесполезное отродье, — в сердцах подумал Егоров. — Токмо и ждет, каналья, как их высокоблагородь душу отдаст. Ужо совсем перестал лекарить!»
А потом…
Потом Егоров увидел такое, что заставило его на мгновение забыть все на свете.

Глава третья
Картина мироздания

Наше время. Санкт-Петербург. Академия Времени 

Дмитрий даже предположить не мог, что все те вопросы, которые он когда-то благополучно проспал на уроках физики, теперь настолько будут занимать его воображение. Приходя домой после теоретических занятий, они с Марго до полуночи обсуждали все, что на них услышали. Конечно, на это была вполне определенная причина. Теперь эти знания стали частью их жизни и очень многое зависело от того, насколько хорошо они будут ориентироваться во вновь обретенном «жизненном пространстве». Конечно, можно было бы и не «париться» на тему высших материй — какое, в конце концов, тебе дело, как именно совершается временной переход. Дави на кнопку айфона и выполняй порученное тебе задание! Но так уж устроен человек, что рано или поздно всем его сознанием неминуемо овладевает вопрос: «А как это работает?» Поэтому в Академии Времени, где ребята сейчас проходили стажировку, считали, что лучше в этом разобраться сразу, насколько, конечно, это позволит тебе интеллект, чем однажды зависнуть в подпространстве.
До понятия «подпространство», точнее, до объяснения, как и почему там можно зависнуть, Дмитрий и Марго пока не дошли. Они слышали неоднократно этот термин, которым пугали новичков второкурсники, и его таинственное звучание заставляло их бессонными ночами таращить глаза в темноту. Но каждый день преподносил им столько всего «нового» и «непостижимого», что с подпространством пришлось пока обождать. Тем более они понимали, что рано или поздно придет и его время.
Кстати, с айфонами после того случая, когда благодаря этому аппарату Дмитрий и его друзья случайно «провалились» в прошлое, тоже произошла интересная история. Этот прибор оказался настолько приспособленным к функциям пространственно-временного транспортера, или ПВТ, что ученые из ХРОНОСа практически полностью отказались от своих собственных разработок и перешли на смартфоны. Кроме того, легко решался и вопрос конспирации — смартфоны сегодня есть чуть ли не у каждого второго жителя планеты. К тому же они обладали еще и множеством других неоспоримых достоинств, таких, как фото- и видеокамера, система глобальной ориентации, карты, звукозаписывающее устройство, да мало ли что еще! Конечно, были и неудобства. Например, то, что в нашем времени могло служить маскирующим элементом, — подумаешь, смартфон, у кого его нет! — в прошлом, наоборот, прямо-таки «кричало» о себе. Но серийный ПВТ ХРОНОСа тоже мало походил на каменный топор, к тому же был более громоздким. Поэтому все смирились с айфонами. По крайней мере, их было легче спрятать под одеждой.
Но где-то в таинственных недрах засекреченных лабораторий ФСВ оставалась еще маленькая группка ученых, которая с презрением поглядывала на смартфоны как на исчадие «вражеских структур». Сторонники конспиративных теорий даже полагали, что «глобалисты» специально подкинули этот гаджет в мир, чтобы завладеть сознанием человечества и, поставив его под свой контроль, незримо править миром. Их, как водится, мало кто слушал, все от них просто отмахивались. Но «конспиративщики», обидевшись на всех и вся, в полной изоляции продолжали работать над созданием своего, отечественного ПВТ какого-то нового поколения. Что, впрочем, всех устраивало: общаться с гениями — дело неблагодарное, а порой и совершенно бессмысленное. К тому же эти ребята ушли настолько далеко вперед от своих современников и всего того, что на данном этапе знала официальная наука, что даже понять то, чем они конкретно занимались, было совершенно невозможно.
В академии существовало негласное мнение, особенно популярное среди первокурсников, что все эти Эйнштейны на самом деле — ученые из будущего. Но поскольку на конкретно поставленный вопрос: «А на кой черт их надо было сюда тащить из будущего, если можно просто получить готовые знания или технологии?» — вразумительного ответа обычно не поступало, то и от этих сторонников теорий «нераскрытых заговоров», как правило, тоже все отмахивались. Хотя лично Дмитрию все эти предположения казались вполне имеющими право на существование. Но на то он и был первокурсник.

* * *

По странному стечению обстоятельств, а может быть, наоборот, по тонкому расчету Академия ФСВ располагалась в здании Морского корпуса, одного из старейших российских высших военных учебных заведений. Дмитрий видел в этом даже некий перст судьбы. Единственное, о чем он жалел, что когда в 1820 году, будучи в Русской Калифорнии, сидел у племенного костра индейского племени кашайя с лейтенантом российского флота Завалишиным, не мог тому похвастаться, что они были «однокашниками»; Дмитрий учился в том же учебном заведении, что и Завалишин, только двести лет спустя.
Понятное дело, что в Морском корпусе никто и понятия не имел о существовании этого необычного курса. Академия Времени ведь только называлась этим гордым словом — академия. На самом деле «хроников», как сами себя окрестили курсанты, было не более сорока, примерно поровну курсантов и курсанток. Самым приятным для Дмитрия оказалось то, что студенты были почти всех возрастов. Последнее время Дмитрий стал ревниво относиться к своему возрасту. Физически он его никак не замечал, но, глядя на Марго, немного комплексовал, понимая, что мог бы вполне сгодиться ей в отцы. Конечно, Марго и не догадывалась, какие мысли блуждали у ее возлюбленного. Как правило, женщины перестают замечать разницу в возрасте ровно с того момента, как «он» становился «их» мужчиной. Так уж, по-видимому, запрограммировано природой.
В большинстве курсантов безошибочно угадывались люди с военным прошлым. Есть какие-то неуловимые признаки, которые мы обычно называем военной выправкой. Они остаются в человеке навсегда, и скрыть их сложно даже от постороннего наблюдателя. Но были среди курсантов и явно гражданские — начиная с юнцов, неизвестно как попавших в академию, и заканчивая двумя дамами, которым, как казалось Дмитрию, было даже за пятьдесят.
Распространяться о своем прошлом в академии было не принято. Служба, или, точнее, служение, к которому готовили себя курсанты, не подразумевала свободного общения с «внешним миром». Каким-то шестым чувством Дмитрий понимал, что каждый из его сокурсников, так же, как и он, попал в академию не случайно, и возможно, тому тоже предшествовали какие-то свои чрезвычайные обстоятельства.
К тому же практически в первый день кадетам объяснили, что каждый из них проведет в этих стенах отпущенное только ему время и что срок их пребывания в академии решается совсем в другом месте. И в то время, пока они изучают положенный каждому предмет или курс, там — дальше палец обычно указывал вверх — их тоже очень внимательно изучают. Первый приказ, который они получили и который был негласным законом академии, — прекращение каких-либо дискуссий и обсуждений индивидуального опыта каждого.
Да и когда это было обсуждать? Всех или почти всех курсантов вместе собирала одна-единственная лекция — это «практическая история», на которой в отличие от обычного курса истории упор делался не на хронологический или политический аспект, а на социальную антропологию. Да еще физическая подготовка — кадетов обучали владению всеми видами холодного оружия и верховой езде.
В определенном смысле Дмитрий и Марго находились в привилегированном положении. Они были «парой», и потому в будущем, а вернее, в прошлом, им предстояло вершить совместные дела. К тому же оба были прикреплены к группе полковника Синицына. Хотя даже у них были разные «лабораторные» занятия, подразумевавшие практическое освоение пройденного материала. Кстати, только по этим занятиям и можно было хоть как-то судить о том направлении, к которому их готовили. Поначалу Дмитрия немного раздражало, что эти разовые задания им приходилось выполнять по отдельности. Но потом не только смирился, но даже пришел к выводу, что так, может быть, даже лучше. Не нужно было беспокоиться о близком тебе человеке в ситуации, как правило, приближенной к экстремальной. Проблем и так хватало.
К тому же их разлуки, как правило, были недолгими. Это там, по ту сторону портала, события, требующие их присутствия, могли тянуться дни или даже недели. А в современность «хронисты» возвращались приблизительно в то же самое время, в которое и покидали. Таким образом, их «отлучки» были практически незаметны.

Глава четвертая
Операция «Операция»

1787 год. Ак-Мечеть. Постоялый двор 

По лестнице прямо на Егорова поднималась девица с небольшим подносом, на котором стояли четыре кружки с вином. От поэзии Егоров был далек. Сбитый войной и походами, склад его ума был достаточно практичен. Как и полагалось, он, конечно, верил и в Бога, и в нечистого, но более всего — в предначертание судьбы. Рано или поздно любой солдат, прошедший через множество сражений целым и невредимым, даже будучи, как Егоров, весьма далеким от того, что через много лет назовут мистицизмом, приходил к подобному осмыслению сути вещей.
И все же в тот момент Егоров даже немного струхнул. Дело в том, что он никогда не видел подобных красавиц. А уж перевидал Егоров баб за свою жизнь, что звезд на небе, — различных мастей и пород, и простых, и благородных. Но вот такой не только не видел, но даже и представить себе не мог! Незнакомка еще не перенесла ногу со ступеньки на ступеньку, а сержант, впившись в нее своим хватким солдатским взглядом и весь покрывшийся испариной, уже определил, что именно привело его в такое состояние. «Девка-то какая-то… ненастоящая!» Никакого другого слова Егоров подобрать не мог. «Ненастоящая, да и все тут!» — засело у него в мозгу.
Кожа смуглая и гладкая, как абрикос, зубы, сияющие устрашающей и неестественной белизной. Руки холеные, без единой «мозолинки-заковыринки». Разве такое бывает, чтобы они были абсолютно гладкие и чистые? Даже у благородных дам Егоров не видел таких рук! Но более всего сержанта поразила грудь незнакомки. Высокая и полная, во всю красу открытая взору широким вырезом валахского национального платья, она была настолько идеальной формы, будто ее вылепили или, точнее, выточили из камня. Более того, вся эта немыслимая «красота» абсолютно не колыхалась при ходьбе. А уж такого — Егоров знал это точно — быть никак не могло. Так что и грудь тоже была не настоящая!
Меж тем красавица, даже не подозревая о том, какую бурю противоречивых эмоций вызвала в его душе, запросто подошла к Егорову и заговорила с ним. И не по-валахски, и не по-турецки, и не по-гречески, а на вполне нормальном русском языке:
— Хозяин спрашивает, не желают ли доблестные воины отведать домашнего вина с дороги? — Грудной и чрезвычайно мелодичный голос красавицы вполне соответствовал ее облику. Необычно подведенные изумрудно-зеленые глаза смотрели на Егорова весело и даже с некоторым задором, и оторваться от этих глаз, казалось, не было никакой возможности. За спиной Егорова послышался сначала свист, а затем изумленный голос Григорьева:
— От тебе раз! Это откудова такая цаца выискалась?!
— Цыц! — крикнул неизвестно на что рассердившийся Егоров. — А ну, смирно стоять! — рявкнул он вдруг так, что зазвенели склянки, которые Маклашка в это время бережно расставлял на столике у изголовья больного.
Британец вздрогнул и, обернувшись, уставился на гвардейцев своими невыразительными, водянистыми глазами. Григорьев и Хресков вытянулись во фрунт и обалдело вытаращились на Егорова.
— Хозяин вона… вина прислал… — сконфуженно пробубнил Егоров, и сам не ожидавший от себя такой реакции. — Поставь вон там, — неуклюже махнул он рукой, указывая девушке на лавку.
Та, нисколько не смущаясь и продолжая ослепительно улыбаться, прошествовала мимо ошалело глазеющих на нее вояк. Поставив поднос на лавку и присев в полупоклоне, девушка быстро удалилась, шурша разноцветными юбками и хихикнув на прощание.
Когда за ней хлопнула внизу дверь, Григорьев, к которому наконец вернулся дар речи, витиевато и со вкусом выматерился. Переглянувшись, лейб-гвардейцы молча подошли к лавке и, не сговариваясь, разом подняв кружки, залпом выпили оставленное для них вино.
То ли с устатку, то ли от выпавших на его долю за этот бесконечный день волнений, Егорову вдруг страшно захотелось спать. Причем так, что он, ни слова уже более не говоря, шагнул в свою комнату и, даже не сняв сапог, упал на набитый свежей соломой матрас. Григорьев и Хресков, зевая в полный рот, тоже повалились на лавку. Не прошло и минуты, как весь этаж огласил богатырский храп.
Изумленный доктор даже оставил приготовление своих снадобий и опять выглянул в коридор. Окинув храпящих на разный манер лейб-гвардейцев презрительным взглядом, Макшаллан покачал головой и вернулся к своим занятиям.

Стемнело. Луна еще не взошла, и за окном черной бездной зияла непроглядная южная ночь. Оглушительно трещали цикады. Макшаллан запалил масляную лампадку у изголовья больного. Маленькой серебряной ложечкой зачерпнул из склянки только что приготовленное зелье и осторожно поднес его к губам лежащего в беспамятстве больного. Влив жидкость, доктор распрямился, вылил остатки в таз для отходов и, поглядев еще раз на Резанова, который не подавал никаких признаков жизни, почему-то удовлетворенно потер руки и прошествовал в свою комнату.
Проходя мимо охраны, он на минуту остановился, взял четвертую, не тронутую кружку с вином и залпом, вполне по-русски, осушил ее. Удовлетворенно крякнув, Макшаллан шагнул в отведенные ему покои и плотно затворил за собой дверь. Практически сразу к богатырскому храпу гвардейцев прибавился тонкий, с посвистыванием, докторский.
Минут пять казалось, что постоялый двор погрузился в полную спячку. Но затем дверь внизу хлопнула и на лестнице послышались осторожные шаги. Все та же красавица, которая произвела на Егорова и его товарищей столь неотразимое впечатление, поднялась на второй этаж. Правда, на этот раз она была не одна, а в сопровождении неизвестно откуда взявшегося лейб-гвардейца. Своим богатырским видом он очень походил на Егорова. Тот же рост, та же косая сажень в плечах, так же надвинут на лоб парик под треуголкой. Его вполне можно было бы принять за сержанта, если бы тот в эту минуту не украшал хоровое храпение наиболее низкими руладами.
— Ну вот, вроде все готово, Борис Борисович, — оглядываясь на развалившуюся на лавке охрану, серьезным тоном сказала красавица.
— Отлично, — коротко заметил «Егоров № 2». Он прогромыхал ботфортами в конец коридора и подергал ручку двери. Оказалось, что это был никакой не выход на «запасную» лестницу, а достаточно просторный чулан с ведрами и коромыслами.
— Еще есть свободные помещения, Марго? — не оборачиваясь, спросил «гвардеец».
— Никак нет, — по-военному ответила ему Марго. — Все остальные комнаты заняты, Борис Борисович.
Борис Борисович Синицын, полковник Федеральной службы времени и руководитель спецподразделения ХРОНОС, с одобрением взглянул на девушку. «Молниеносно осваивается в новой ситуации! Незаменимое для нас качество…» — подумал он и вслух сказал:
— Ну и ладно, примем бригаду здесь… Готовь пациента, я сейчас.
Достав из кармана айфон, Синицын шагнул в чулан и захлопнул за собой дверь. На фоне плохо освещенного коридора было хорошо видно, как за дверью вспыхнул синеватый свет, затем он погас, и послышались человеческие голоса. Не прошло и минуты, как дверь широко распахнулась, и в коридор вывалились, изумленно оглядываясь по сторонам, три человека, одетые в униформу медработников: в бахилах, масках, шапочках, с реанимационным чемоданом и прочей медицинской техникой. Санитары с изумлением уставились на Марго.
— Это что за маскарад? — спросил один из врачей, оглядываясь на Синицына.
— Вы чего, ребята, кино, что ль, снимаете? — добавил другой, с нескрываемым восхищением пожирая глазами Марго.
— Клево! — добавила девушка, катившая за собой капельницу.
— Э… в какой-то степени можно и так сказать, — чуть замялся Синицын. — А на съемках, как вы знаете, всякое случается. Вот и у нас тут… несчастный случай, так сказать… Марго, проводи, пожалуйста, медбригаду к больному.
— Пожалуйста, вот сюда. — Марго как ни в чем не бывало указала на дверь комнаты Резанова.
— А что, разве не эти? — спросил, по-видимому старший, указывая на гвардейцев, развалившихся и перегородивших ногами узкий коридор. — А то я уж хотел вас успокоить — обычный случай алкогольной токсикации.
— Да нет, к сожалению, не эти, — вздохнул Синицын, подталкивая медиков к нужной двери. — Вот тут… у нас ситуация более серьезная.
Хирургическая бригада, с грехом пополам перебравшись со своим инвентарем через храпящих богатырей, проследовала в комнату. Синицын взглянул на Марго.
— Ты пойди там посиди, помоги им, если что… Сможешь? Не боишься? — спросил он. Марго только презрительно фыркнула в ответ. — Ну и отлично… А я здесь покараулю. Мало ли что.
Марго шагнула в комнату, а Синицын, бесцеремонно подвинув гвардейцев, уселся на скамью в коридоре и приготовился ждать.

* * *

На операцию ушло гораздо больше времени, чем предполагалось ранее. И дело было даже не в заражении крови, которое действительно началось, а в общем состоянии организма пациента, ослабленного действием яда, который малыми дозами под видом лекарств вводился в организм Резанова. Помимо антибиотиков, для остановки распространения заражения пришлось делать практически полную промывку организма больного. И если учесть условия, в которых пришлось работать бригаде, справились медики с поставленной задачей быстро и профессионально. Синицын зря нервничал. Оперативно решили и проблему нехватки света — подключили к переносной батарее галогенный светильник, который залил помещение невиданно ярким светом. А чтобы его не было видно с улицы, Марго завесила окно тяжелым грубым одеялом.
Наконец все было закончено.
Синицын незаметно для медиков активировал в чулане портал временного перехода, и уставшая, но довольная бригада, так ничего и не поняв, шагнула вместе с ним «из киносъемочной студии» обратно в двадцать первый век.
Марго осталась одна. После яркого света ей потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку помещения. Она стояла в коридоре, вся превратившись в слух. Гвардейцы уже совсем съехали на пол и храпели, уютно устроившись друг у друга на плече. За закрытой дверью рокотал низкими нотами Егоров. За стеной педерастическим фальцетом ему вторил Макшаллан.
Марго осторожно прошла в комнату к Резанову. Сняв с окна одеяло, она водворила его на место, в ноги к больному, и внимательно огляделась: все вроде было на месте, никаких посторонних предметов, типа бинтов или ваты. Синицын всегда следил за этим особенно внимательно, чтобы, не дай бог, не осталось какого-либо «компромата» от «пришельцев из будущего».
Марго подошла к изголовью больного, взяла в руки свечку и осторожно осветила лицо Резанова. Он наконец-то мирно спал. На бледных щеках даже заиграл робкий румянец. Марго не удержалась и осторожно пощупала лоб больного. Он был еще немного влажный. Девушка откинула пряди волос и осторожно поцеловала его в лоб. Поправив одеяло, Марго оторвалась, наконец, от созерцания поручика, повернулась к двери и вздрогнула.
На пороге, загородив проход, молча стоял Макшаллан. Взгляд его не предвещал ничего хорошего.
Потребовалось всего несколько секунд, чтобы Марго взяла себя в руки. Годы тренировок действовали безукоризненно. В такие моменты полушария ее мозга, как она сама не раз, смеясь, объясняла друзьям, как будто менялись местами. Природный прагматизм отступал на второй план, и она вся превращалась в какой-то сверхчувствительный орган, безоговорочно подчиняющийся ее прямо-таки животной интуиции. В этот момент она действительно напоминала «разящего дракона», который был вытатуирован на ее теле и которого на время операций она обычно скрывала под толстым слоем косметики.
Марго уже знала, как одним приемом, одним движением вывести англичанина из игры. Она уже видела свой разящий удар. Все это, как обычно, пронеслось в ее мозгу в доли секунды. Перед схваткой время как будто замедлялось…
Но что-то ее пока удерживало от активных действий. Инстинкту своему Марго доверяла безоговорочно, поэтому решила продолжить игру. Вскрикнув, как сделала бы на ее месте застигнутая врасплох прислуга, Марго попятилась, прикрыв рот рукой и сделав большие, испуганные глаза.
По-видимому, спесивый британец ожидал именно такой реакции от дуры-служанки.
— Что здесь делайт? — спросил он Марго громким шепотом.
— Я ничего… Я воды… Вот… — запричитала как можно более плаксивым голосом Марго.
Это опять же вполне соответствовало сценарию «господин, застающий свою горничную на месте преступления», сложившемуся в голове у Макшаллана. Окончательно уверовав в полное владение ситуацией, он схватил Марго за плечи.
— Какой вота?! Кто посметь?!
— Хозяин приказал, баа-арии-ин! — заголосила Марго.
— Чшшшшш! — зашипел на нее Макшаллан, оглядываясь на зашевелившихся во сне стражников. — Не говорить, дура! Тут я козяйн. — С этими словами Макшаллан замахнулся и попытался влепить Марго пощечину, но вовремя передумал — лишний шум ему был ни к чему. Доктор даже не догадывался, что волосок, на котором была сейчас подвешена его жизнь, в этот момент вполне мог оборваться.
Отпихнув Марго в сторону, он шагнул к раненому, взял со столика лампаду и поднес ее к лицу Резанова. То, что он увидел, судя по всему, никак не соответствовало его ожиданиям. Громко чертыхнувшись, Макшаллан отпрянул от больного и стал судорожно щупать его пульс. После чего, вмиг позабыв о Марго, вылетел из комнаты. Перескакивая через спящую стражу, Макшаллан вихрем ворвался в свою комнату, схватил саквояж и бросился обратно к больному.
— Вота… Ты сказал, вота… — вновь зашипел он на Марго, для верности показывая рукой подносимый ко рту воображаемый стакан.
Марго, словно испугавшись, опять ойкнула и попятилась для «правды жизни». Впрочем, доктор действительно выглядел устрашающе: он весь покраснел, щеки его тряслись, волосы выбились из-под парика, да и сам парик имел такой вид, будто им только что помыли пол. Притворившись, что она поняла докторский этюд с воображаемым предметом, Марго громко и медленно, как обычно говорят либо с иностранцами, либо с дебилами, тоже поднесла ко рту воображаемый стакан и ответила:
— Выпил он!.. Выпил вота!.. О! — закончила она, показывая на больного.
Казалось, что Макшаллан готов был испепелить ее взглядом. Чертыхаясь, он вновь бросился в свою комнату и через мгновение появился с кувшином воды.
Дрожащими руками доктор налил в стакан немного жидкости, а потом стал что-то торопливо смешивать в своих склянках. Наконец, достав нечто вроде пипетки, осторожно набрал только что приготовленное зелье и склонился над изголовьем больного.
На Марго он уже не обращал никакого внимания. Хотя если бы и обратил, это все равно ничего бы не изменило. Ну, может, разве только способ, которым ему суждено было в тот день умереть. Но поскольку все его внимание было целиком сконцентрировано на своих гадких приготовлениях, Марго этот способ выбрала за него сама. Она взяла откинутый в спешке Макшалланом медный кувшин, в котором он принес остатки воды, и со всей силы опустила его на голову доктора. Раздался глубокий, благородный, как удар в набатный колокол, звук, и доктор как стоял, так и рухнул на колени у кровати больного. Больше всего Марго удивило, что лейб-гвардейцы даже не пошевелились от ее «колокольного звона».
Марго подобрала пипетку, наклонилась к доктору и осторожно влила содержимое ему в ухо. Затем сняла с постели одеяло, расстелила его на полу, перекатила на него тело Макшаллана и перетащила его в отведенную ему комнату. Вернувшись к Резанову, Марго еще раз все внимательно осмотрела и, удовлетворенно кивнув, вышла в коридор.
Уже давно и неудержимо светало. А в тот момент, когда она выходила из комнаты, еще и закричали петухи. «Совсем как в сказке, — усмехнулась про себя Марго. — С нечистой силой покончено, объявляйте, петухи, новый день!»
Она достала запрятанный под корсетом айфон и собралась было нажать на заветную кнопку, как взгляд ее упал на бравых гвардейцев. Конечно, было бы лучше исчезнуть незамеченной, но Марго не хотела оставлять Резанова без присмотра. Хоть главная причина беспокойства была уже устранена, полагаться на случай не хотелось. Спрятав телефон, Марго открыла дверь чулана, достала оттуда два ведра и таз, сделала из них как можно более неустойчивое сооружение и легонько поддела его ногой…
Грохот раздался такой, что и мертвого поставил бы на ноги. Ну а бравые гвардейцы были еще вполне живые ребята! Повскакав, Григорьев и Хресков автоматически бросились подбирать раскатившиеся ведра и таз. Увидев Марго, они остолбенело застыли на месте.
— Тише вы, медведи, — состроив лейб-гвардейцам глазки, озорно проворковала Марго. — А то барина разбудите!
— А шо, не помер ишо их высокоблагородь? — хлопая глазами, брякнул Хресков.
— А чё ему помирать-то? Живехонький барин-то ваш! Еще и вас переживет! — хохотнула Марго, наслаждаясь неподдельным изумлением вояк.
Ни слова более не говоря, гвардейцы, как по команде, вломились в комнату к Резанову. Воспользовавшись моментом, Марго скользнула в чулан и плотно прикрыла за собой дверь.

Глава пятая
Абсолютная реальность

Наше время. Санкт-Петербург. Набережная Мойки, 
дом 72 

Был уже третий час дня, поэтому кафе на Мойке, в котором устроились Дмитрий и Марго, неудержимо пустело. Заканчивалось время обеденных перерывов, до времени же вечерних застолий было еще далеко.
Марго закончила свой рассказ и, уже ни на что более не отвлекаясь, принялась за клубничный чизкейк. Дмитрий неотрывно смотрел в одну точку. Он настолько погрузился в свои мысли, что совершенно перестал замечать окружающее. За все время, пока Марго рассказывала об операции, предпринятой ХРОНОСом по спасению молодого Резанова, он ни разу не перебил ее и теперь переваривал услышанное. При этом его не покидало какое-то странное ощущение дежавю — будто бы он уже слышал нечто подобное или даже был участником похожих событий.
Марго покончила с чизкейком и перешла к мороженому. Дмитрий молчал. Когда и от мороженого оставалась всего одна ложка, а Дмитрий так и не подавал признаков возврата в реальность, Марго решила проявить инициативу.
— И о чем же ты так задумался? — спросила она, пытаясь выложить остатки мороженого в кофе, превратив его таким образом в гляссе.
— Да вот, все думаю… — Дмитрий прокашлялся. От долгого молчания в горле у него вдруг запершило. — Неужели вот так, слепо, Фортуна может переходить из рук в руки… — Дмитрий опять уставился в пространство поверх правого плеча Марго.
— Это ты о чем, любимый? — немного недоуменно спросила она. — Все же хорошо закончилось!
— Да нет, я о другом… — задумчиво произнес Дмитрий. — Это же надо, оказывается, у Резанова была реальная возможность занять место Зубова! Стать вторым Потемкиным! Ты представляешь, куда Россия могла бы тогда рвануть, если бы не тот злосчастный инцидент на крымской дороге?!
Марго, отхлебнув кофе, с улыбкой посмотрела на Дмитрия.
— Ну и куда бы Россия рванула? — вдруг хихикнула Марго. — В штаны, наверное, как всегда! — Но Дмитрий почему-то шутку не принял и даже как будто обиделся на что-то. — Может, и рванула бы, — уже более серьезно, пытаясь как-то исправить неловкость, добавила Марго, — но только неизвестно, в какую сторону. И вполне может быть — не в сторону Русской Америки.
— Это еще почему? — удивился Дмитрий.
— Резанов, конечно, человек необычный для своего времени, но ты знаешь, я видела его лицо… Вот как тебя сейчас… — Марго решила, что упоминание о поцелуе будет в данный момент излишним. — Жаль только, глаза его были закрыты… Но все равно, мне показалось, что это лицо… не знаю, как сказать…
— А ты скажи, как знаешь, — хмуро посоветовал Дмитрий, демонстративно-сосредоточенно помешивая ложечкой чай.
— Ну-у-у… лицо болезненно неудовлетворенного человека, — выдохнула Марго.
— Ничего себе! — Эмоции наконец вернулись к Дмитрию. — А ты что хотела? Человек только что перенес сложнейшую операцию!
— Я это понимаю, — перебила его Марго. — Я имею в виду — лицо человека с болезненно неудовлетворенными амбициями.
— Ну, допустим… — Дмитрий наконец перестал болтать ложкой. — Хотя опять же, если верить твоим собственным словам, человек перед этим находился на грани жизни и смерти, между прочим. Я уж не знаю, что там переживает умирающий, но где-то читал, что процесс этот очень активный! Но даже если это и не так, скажи мне, — Дмитрий распалялся все больше и больше, — какие еще эмоции ты ожидала увидеть на лице двадцатилетнего умирающего человека?! Прекрасно прожитая жизнь, ничего не скажешь! И потом, с какой это стати «неудовлетворенные амбиции» вдруг помешали бы в освоении Америки?! — закончил свою тираду Дмитрий. Он разошелся не на шутку.
Марго же, наоборот, как это часто бывало в подобных ситуациях, становилась все более и более невозмутимой.
— Дим, ты меня опять не понял. Я понимаю, что для освоения новых территорий — в грязи, лишениях, постоянной нехватке всего самого элементарного, ежедневной опасности смерти от голода или дикарей, — нужна какая-то очень веская причина. Возможно, что на все это можно было бы решиться как раз по причине неудовлетворенного честолюбия, но…
— Да, я понял, куда ты клонишь, Марго! Постояв над человеком пять секунд, тебе вдруг открылась вся глубина его сути. Ты уже решила, что, стань он могущественным фаворитом императрицы, его честолюбие было бы удовлетворено, и незачем было бы покорять далекий материк! Не так, скажешь?
— Именно! — воскликнула Марго. — Естественно, сейчас этого никто не может с уверенностью сказать, но вероятность такая не исключена, согласись! И потом, почему это «за пять секунд»? Я еще книжки исторические читала да и сама в некоторых событиях участвовала, и знаю с позиции сегодняшнего дня, что — ДА! — Щеки Марго немного порозовели. — Именно неудовлетворенное честолюбие во многом двигало этим человеком! Как и многими другими, кстати. Теми, кто менял ход истории! Именно исходя из этого, и надо оценивать поступки Резанова, если мы хотим найти ключик к мотивам его поведения.
Марго тоже не на шутку завелась, поэтому теперь пришла очередь Дмитрия сбавлять обороты:
— Да не горячись ты, Марго! Во-первых, позволь тебе напомнить, что сам лично Резанов территорий не осваивал, это все до него выпало на долю Шелихова и иже с ним. Удовлетворение своих амбиций он вполне мог найти в осуществлении этих проектов, которые мы бы сегодня окрестили «геополитическими». Именно они могли поднять его на абсолютно новые высоты, если хочешь. И я думаю, он это прекрасно понимал. Не забывай, что это была эпоха «наполеоновских» амбиций! Более того, только ему, с его образованием и положением, это и было возможно осуществить! И я не подвергаю сомнению твою компетентность и с выводами твоими готов бы был согласиться, если бы… — Дмитрий вдруг опять замолчал на время. — Если бы я не говорил о другом.
— Что ты имеешь в виду? — недоуменно спросила его Марго.
— Что-то меня стала немного напрягать вся эта ситуация. Лезем мы куда-то. Суетимся, а тут… Если бы наши «чапаевцы» опять вовремя не подоспели, ведь помер бы Николай Петрович. Помер, не дожив и до двадцати трех лет! И не было бы тогда ничего из того, о чем мы сейчас спорим! А сколько еще было таких ситуаций, о которых мы ни сном ни духом? Разве возможно на бесконечном полотне Вселенной отыскать и поправить каждую петельку, каждый узелок, который там образовался и послужил тому или иному повороту в истории?!
— Да при чем здесь полотно? Мы занимаемся конкретным периодом и конкретным человеком, так как доказано, что именно его устранение изменило бы ход развития целой страны! Подожди, Дим, ты что, не понял? Это было самое настоящее убийство! Его хотели отравить! И Синицын на этот факт вышел совершенно случайно. Наши вообще занимались тем, что искали причины охлаждения Екатерины к Резанову, а точнее, причины его внезапного ухода из армии. Ведь вся его биография, особенно на начальном этапе, — это цепь алогичных, необъяснимых поступков, да еще и с серьезными информативными дырами. Когда из исторических хроник выпадают целые годы жизни человека, это уже становится подозрительным. Где он был, что делал, чем занимался — сплошные белые пятна! Вот мы и стараемся до этого докопаться!
Дмитрий наконец стал понимать, куда клонит Марго.
— Ну хорошо, допустим. Не привязывайся к словам, а то у меня так и не получится сказать то, что я хочу… Неужели ты не понимаешь, Марго, что в истории человечества все взаимосвязано? Стоит только копнуть прошлое, и пошло-поехало — одно тянет за собой другое! И когда мы хотим что-то поправить, то порой даже не знаем, откуда начинать. Тыкаемся, как слепые котята, «случайно» выуживая, как вон Синицын, важную информацию.
— Подожди, Дим… — Казалось, Марго действительно его не понимала или отказывалась понимать. — Это же только начало! ХРОНОСу и двадцати лет нет! Ты прекрасно знаешь, что Синицын, в отделе которого мы, между прочим, состоим, «ведет» линию Резанова. Каждый школьник знает, что человек он был достойный, и если бы пожил подольше, наверняка восточное направление в политике России могло сложиться совсем по-другому… Вот мы им и занимаемся… А что?
— Занимаемся, — усмехнулся Дмитрий.
— Ну да, а не этому ли ты сам мечтал посвятить свою жизнь всего два месяца назад в Калифорнии?
— Так и знал, что ты это припомнишь! Да только то, что я хочу сказать, гораздо сложней! Я даже слов не могу подобрать… Просто судьба соткана из десятков, а может, и сотен узелков, в каждом из которых заложена кинетика направления последующего развития…
— Ага, «направо пойдешь — коня потеряешь, налево — жену»? Так до этой гениальной мысли Илья Муромец первый додумался. Без всяких высших образований! Ты мне вот что скажи: что тебя вдруг так напрягло в моем рассказе?
— Да то, что последствия каждого из наших «вторжений» практически невозможно просчитать! Все есть слепая удача! Кто МЫ, чтобы корректировать ход Истории? Муравьи, вылезшие на свет и пытающиеся понять принцип действия большого черного «конца света», который обрушился на муравейник! И муравьям никогда не дано будет понять, что это простое колесо и что оно принадлежит автомобилю, за рулем которого сидит водитель! С чего бы ты посоветовала им начать?! Так и мы… Вот я, например, не знал, что Резанов в двадцать три года был на краю гибели…
— Ну, во-первых, мы не муравьи! — Марго окончательно вошла в азарт. — А во-вторых, откуда ты мог это знать? Это что, написано где-то? Помнишь наш первый постулат: «История не принадлежит к разряду точных наук, история есть интерпретация». Так же, как Время не существует отдельно от Пространства, так и История не существует отдельно от Времени! Мы ее провоцируем или проецируем соответственно полученной информации! Для советского школьника шестидесятых годов прошлого века Резанова тоже не существовало, ведь тогда еще о нем не было рассказано. Но это отнюдь не означает, что его не было на самом деле. Просто факт этот еще не был озвучен или, если хочешь, спроецирован в нашу реальность!
— В том-то и дело, Марго, что факт этот оставался реальностью вне зависимости от нас! Просто мы о нем ничего не знали.
— Если мы о нем ничего не знали, то как же это могло быть нашей реальностью?! — воскликнула Марго.
— Не нашей, а АБСОЛЮТНОЙ реальностью! — Дмитрий даже подскочил на стуле. — Та, которая существует вне зависимости от нас! Вот я и спрашиваю теперь: а ты знаешь, сколько еще таких реальностей, которые «вне нас», существует на свете?!
— Не знаю и знать не хочу! Потому что говорить об этом бессмысленно! Ибо пока нет «знания», нет и реальности. А когда «знание» появляется, тогда она и возникает, эта вновь «спроецированная реальность». Тогда и появляются ее Время и ее История! Вот тогда о ней и надо беспокоиться. И ты, между прочим, когда-то сам это говорил!
— Говорил! Но теперь я в этом сомневаюсь, Марго. Сколько еще подобных или альтернативных реальностей мы создадим нашим косолапым вмешательством? Ты это знаешь? Или кто-нибудь это знает? Ведь реальность, в которой я живу, заключается в том, что Николай Петрович Резанов умер в Красноярске, по дороге из Америки в Петербург, первого марта тысяча восемьсот седьмого года. И эта моя реальность не имеет никакого отношения к той, о которой ты только что мне рассказала. Но теперь, после вашего победного рейда, мы должны будем иметь дело уже с этим, альтернативным развитием событий. Прекрасно, ничего не скажешь!

Глава шестая
«Ненастоящая девка»

1787 год. Крым. Ак-Мечеть. Постоялый двор 

Егоров и не помнил, когда последний раз спал таким оглушительно крепким сном. Служба давно его приучила использовать для отдыха любую, а особенно случайно выпавшую минутку. Как говорится: «Чем солдат гладок? Поел и набок!» Но все же, чтобы вот так, словно в беспамятстве, без ворочаний и сновидений, такого сна Егоров что-то не припоминал. Товарищам сержанта потребовалось изрядное количество времени, чтобы его растолкать.
Придя в себя и протерев глаза, Егоров увидел склонившиеся над ним рожи Хрескова и Григорьева. Причем одна, Хрескова, прямо-таки расплывалась от еле сдерживаемой радости, в то время как другая, Григорьева, была то ли чем-то недовольна, то ли озабочена.
— Емельян Савелич, вставай! — чуть не взвизгивая, затараторил Хресков. — Радость-то какая! Николай Петрович оклемались, кажись!
Егорова как подкинуло. Ни слова не говоря, он бросился в комнату Резанова. Тут уж не нужно было обладать никакими специальными дохтурскими познаниями, чтобы определить — мирно спавший больной действительно пошел на поправку. Пяти минут не прошло, а Егоров уже седлал коня.
— Радость-то какая! Матушка Пресвятая Богородица! Светлейшему надо гонца срочно справлять, а то и сам сгоняю… Глядишь, наградит еще. Это ж надо, Николай Петрович оклемались! Вот уж действительно радость! Ну что ты, Григорьев, стал как пень?
Григорьев и правда вяло помогал Егорову седлать коня. Видно было — он хочет что-то сказать, да все не решается или не знает, с чего начать.
— Ну что еще? Говори враз! — наконец напрямую спросил его Егоров.
— Тут это… Девка эта… — нерешительно начал Григорьев.
— Какая еще девка?! — рявкнул на него Егоров.
— Та, что вино нам приносила…
— Тьфу ты, мать твою, — ругнулся в сердцах сержант, — ты все про свое!
— Да нет, Савелич, девка та… Она тут и ночью крутилась…
— Ну, крутилась, и что? — Егоров раздраженно вскочил в седло.
— Так вить это… — Григорьев сглотнул. Ему было явно не по себе. — Она, когда за дверь выскользнула, я за ней бросился…
— Ну? — все не понимал Егоров. Терпению его явно подходил конец.
— Так ить… Дверь-то я рванул почти сразу, а ее там… и след простыл!
Григорьев хоть и смотрел на Егорова, но взгляд его был устремлен как будто внутрь себя. Слова давались с трудом.
— Ну, так и что?! — недоумевал Егоров. — Ну, сбежала краля твоя! Не стала тебя, дурака, дожидаться!
— Да нет, Емельян Савелич, — Григорьев наконец поднял глаза и как-то даже с укоризной посмотрел на сержанта, — дверь-то в чулан вела… Глухой чулан… Оттудова выхода-то нету! Так вот я и говорю, что она сквозь землю, выходит, и провалилась…
Егоров уставился на Григорьева. Вроде не врет, это он видел точно.
На ожившем к новому дню постоялом дворе уже царила утренняя суета. Многочисленная дворня суетилась по хозяйству.
Григорьев — подпрапорщик лейб-гвардии Измайловского полка, статный молодец, всего на палец ниже двухметрового Егорова, как ребенок, тоскливо смотрел на сержанта, ухватившись за повод его коня. Егорову стало не по себе.
— Ладно, потом разберемся, — наконец сказал он. — Смотри тута, чтобы с их благородия волосок не упал! Я мигом!
Но Григорьев, казалось, не слышал его.
В этот момент створки окна на втором этаже флигеля с треском распахнулась, и в проеме, высунувшись чуть не по пояс и вывалив вперед неимоверных размеров титьки, показалась дворовая баба. Лицо ее было плоское и круглое. Щеки, сдавившие картофелину носа, лихорадочно горели. Набрав в грудь побольше воздуха, баба заголосила что есть мочи, с надрывом и повизгиванием:
— Ой, люди добры! Дохтур-то германский помёр! Ой, господи, помёр дохтур-то!
Все мигом пришло в движение. По двору забегали, заорали, захлопали дверьми.
— Какой он тебе германский, дура! — прошамкал, ковыляя мимо, какой-то беззубый мужичонка, торопясь в числе первых пробиться к двери. — Аглицкий дохтур-то был!
— Не аглицкий, а гишпанский! — послышался другой мужской голос. — Сам слыхивал, как барин сказывал.
— Сам ты гишпанский, дурилка ты навозная, — не сдавался мужичонка, — он же по-аглицки глаголил!
— Что?! Это я дурилка?! А я вот тебе сейчас как по уху-то тресну, так ты у меня по-басурмански заговоришь, грамотей хренов!
— Ты мне?! А ну съезди! — выпятив вперед редкую бороденку, вдруг петухом наскочил на обидчика щуплый мужик.
Баба с толстым лицом, не переставая, надрывно орала. Захлопали ставни окон. Другие постояльцы тоже стали высовываться наружу, чтобы узнать причину утреннего переполоха.
— Эй! Григорьев, — свесившись с лошади, тормошил сослуживца сержант, — очнись, Григорьев! А ну, сгоняй-ка, глянь, что там с дохтуром-то?
Но с Григорьевым творилось что-то странное. Он, мелко крестясь, уже открыто трясся всем телом. Егоров с сочувствием поглядел на подчиненного. Это был один из тех редких случаев, когда он не знал, что делать. Да и Хресков, как назло, куда-то запропастился.
— Нечистая… Как в чулане-то исчезла, так я сразу-то и понял, что нечистая… — повторял Григорьев, клацая зубами и тоскливо уставившись куда-то вдаль. — Черт это был в бабском обличье! — театральным шепотом причитал он. — Ей-богу, черт!
По его белым, в обтяжку, панталонам стало заметно растекаться темное пятно.
— Тьфу ты, мать честная! — в сердцах выругался Егоров. Не слезая с лошади, он саданул тростью пробегавшего мимо дворового.
— Ой, бля! Больно-о-ть, вашаблагародь! — завизжал мужик.
— А ну пособи, не видишь, дурень, офицер не в себе…
Григорьеву действительно было уже совсем плохо. Расширенные глаза его ничего не выражали, кроме животного страха, как у бычка перед закланием. «Эк его скрутило-то! — подумал, крестясь, Егоров. — Никак и впрямь нечистый накуролесил!»
А мужик тем временем уже орал через весь двор:
— Дядь Прохор, подь сюды! Пособить треба! Гля, тут охвицер уссался!..

К вечеру того же дня из Ставки главнокомандующего, расположившейся в новом, отстраиваемом на европейский манер городе Симферополе, со специальным нарочным было отправлено срочное донесение императрице: «Резанов поправился!»

Глава седьмая
Проекция реальности

Наше время. Санкт-Петербург. Набережная Мойки, 
дом 72 

Марго во все глаза смотрела на Дмитрия.
— Боже мой, Дим, ты что, действительно не видишь проблемы?! — воскликнула она даже с некоторым отчаянием в голосе.
Теперь пришла очередь Дмитрия с удивлением уставиться на Марго:
— Что ты имеешь в виду?
— Да то, что «твоей» реальности не существовало бы, если бы…
И тут Дмитрия осенило! Он наконец догадался, к чему она клонит.
— Постой-постой… Ты хочешь сказать, что этой реальности не существовало бы, если бы не ваш спасительный рейд в Крым! — воскликнул Дмитрий, заканчивая ее мысль и хлопая ладонью по столу. В возбуждении он несколько не рассчитал силу удара. Блюдца и чашки подпрыгнули на столе, зазвенев ложками. Девушка-бариста выглянула из-за барной стойки. Немногочисленные посетители стали оглядываться на странную парочку: современная красотка, «с ногами» и татуировкой, и мужчина значительно ее старше. Но кого сейчас этим удивишь? Дмитрий покраснел и, сконфуженный, наклонился ближе к Марго, всем своим видом демонстрируя окружающим, что инцидент исчерпан и ничего особенного не происходит, — так, дело житейское.
За своими морально-нравственными переживаниями он действительно упустил суть проблемы, которую Марго так точно и тонко подметила. Дмитрий попытался разглядеть в широко открытых зеленых глазах, пристально смотревших на него, хотя бы слабые признаки торжествующего превосходства. Но нет, во взгляде Марго ничего такого, что могло бы пошатнуть его мужское самолюбие, не было. Пожалуй, добавилось немного беспокойства, но это понятно, учитывая их шумный спор.
— Тогда получается, — все еще под впечатлением от своей догадки продолжал Дмитрий, — что реальность, в которой мы живем, уже была кем-то… подправлена?
— Именно! — Марго торжествующе смотрела на Дмитрия.
Он открыл было рот, чтобы возразить что-то еще, но не нашелся что сказать, пораженный новой мыслью.
— То есть ты хочешь сказать, что кто-то умышленно, уже ТОГДА правил нашу историю?!
— Почему ТОГДА? — Марго, казалось, гипнотизировала Дмитрия.
— А когда? — Дмитрий потер рукой лоб. — Чтобы такие дела творить, надо… Надо… — У него мелькнула новая догадка. — Не хочешь же ты сказать, что «кто-то» обладает такими же… э-э-э… возможностями, как мы?
— Почему бы и нет? — Марго вдруг усмехнулась. — Я понимаю, что тяжело расставаться с образом избранного, но логика за то, что если это случилось с тобой, с нами, то… могло случиться где-то и с кем-то еще.
Дмитрий, коротко усмехнувшись, откинулся на спинку стула. Правда, смех получился натянутый и совсем не веселый. У него в памяти вдруг опять, непонятно к чему, всплыла та странная ночь, которую он абсолютно не помнил и после которой в его жизни все так стремительно изменилось.
«И куда, черт возьми, могла запропаститься Ленка?!» Она была его последней надеждой на то, чтобы хоть как-то восстановить ход событий накануне их отлета в Сан-Франциско. После того как Дмитрий увязал истоки всего произошедшего с ними в Калифорнии с той «памятной» ночью, он неоднократно звонил Лене — и все безрезультатно. Догадка Марго, точнее, эта ее новая теория, давала совершенно иной разворот ходу его мыслей. Но вот так сразу сдаваться Дмитрий пока не собирался.
— Ты знаешь, дорогая, я как-то пока не готов вступить в ряды психопатов, которым во всем мерещится какой-нибудь очередной жидомасонский заговор.
Марго ничего не ответила. Она давно допила кофе и, достав сигарету, с тоской поглядывала на половину зала для курящих. Дмитрий вдруг явственно ощутил желание затянуться чем-то более «существенным», чем просто табак. От того, что в данную минуту сделать это было совершенно невозможно, желание сделалось только острей.
«Это вам, батенька, не Амстердам», — насмешливо произнес внутренний голос. «Ну и хрен с тобой, — зло ответил ему Дмитрий. — А кто мне запретит?.. Вон, в зале уже почти никого не осталось. Вот дождусь, когда этот чувак с газетой в углу свалит, и…»
Что было бы потом, Дмитрий, впрочем, не додумал за явной бесперспективностью мышления в заданном направлении. Настроение продолжало неудержимо портиться. Более того, появилось какое-то необъяснимое беспокойство.
— Маргош, скажи мне… Это твои предположения? Или ты что-то знаешь, чего не знаю я, и просто не можешь мне это рассказать?
— Да нет, Дим, ничего такого я не знаю… Знала — сразу бы тебе сказала… Просто я поняла однажды, что борьба, беспощадная и невидимая, идет, не затихая ни на минуту. Света и тьмы, добра и зла, просвещения и мракобесия… Так уж устроен мир.
— Противоречие есть корень всякого движения… — вдруг вспомнил Дмитрий.
— Можно и так сказать, — кивнула Марго.
— Это не я, это Гегель.
Марго задумчиво посмотрела на него. Под ее взглядом он вдруг покраснел. Но Марго, казалось, этого не замечала.
— А я хочу процитировать еще один наш постулат, — продолжала она, как будто смотря сквозь него. — Событие «оживает» лишь в тот момент, когда мы его проецируем на нашу реальность, и существует в векторном направлении, заданном инициатором.
— Другими словами, — Дмитрий усмехнулся, — мы сами задали направление этого «вектора развития» и теперь должны ждать противодействия? Так, что ли?
— Может, и так, — пожала плечами Марго. — Только в том-то и дело, что я не до конца уверена, что инициаторы — это мы.
Чувак в углу зашелестел газетой. Тонированные, почти розовые листы безошибочно выдавали в ней «Файненшл таймс». «Ишь ты!» — Дмитрий почему-то возненавидел этого снобирующего клерка в дорогом костюме, проводившего свой явно затянувшийся обеденный перерыв за чашечкой кофе и демонстративно читающего англоязычную прессу.
Марго вдруг взглянула на часы и засобиралась.
— Но сейчас инициаторы мы! — Она быстро наклонилась и с нежностью, как бы перечеркивающей все их возможные размолвки, чмокнула Дмитрия в щеку. — Потому что мы инициируем возвращение в корпус, где начинаются занятия, а это и есть наша сегодняшняя реальность.
Марго рассмеялась, но Дмитрий лишь грустно улыбнулся в ответ:
— Не совсем. Возвращаешься ты одна, мне надо задержаться…
— Что так вдруг?
— Да так, вспомнил кое-что…
— В таком случае, — Марго ехидно прищурилась, — в нашей общей реальности образовался узелок, от которого, как от того былинного камня, дорожки наши расходятся. Пока! — хохотнула она, закидывая сумку на плечо и поднимаясь.
— Пока! — криво усмехнулся Дмитрий. — Я буду помнить про коня.
— Лучше про жену! — хихикнула Марго и выпорхнула на улицу.

«Боже мой, как она изменилась!» — глядя ей вслед, думал Дмитрий. За модельной внешностью, хоть и несколько оригинальной, — Марго все еще любила красить волосы в разные цвета и делать из них причудливые композиции, скрывался чрезвычайно острый и тонкий ум, не раз приводивший его в восхищение.
Дмитрий тоже изменился за те пару месяцев, что прошли после их возвращения из Калифорнии начала девятнадцатого века. Правда, ему это знать было не дано, так как он не мог оценивать себя со стороны. Зато мог наблюдать за изменениями в Марго. Девическая резкость и вечный вызов уступили место спокойной женской уверенности в себе. Это сразу нашло отражение во внешнем облике. Меньше стало пирсинга — ушли булавки из носа и языка и лишь многочисленные колечки в ушах намекали на «металлическое» прошлое хозяйки. Разгладился воинственный ирокез — Марго теперь носила прическу в более мирном стиле; правда, все время пугала Дмитрия другой крайностью — что обреется наголо. Дмитрий возражал, но слабо, прекрасно понимая, что Марго, скорее всего, придется это сделать, учитывая их новое положение в Службе Коррекции Времени. Носить парики, которые требовались для их частых «костюмированных» перемещений во времени, на обритой голове будет гораздо удобней…
Кроме разноцветных волос, внимание в прическе Марго привлекал еще черепаховый гребень, подаренный ей на прощание Песней Ручья, дочерью вождя племени кашайя. Но доминировала «оригинальностью», конечно, цветная татуировка «Разящий дракон». Змей «выползал» из-под майки на шею, а хвостом вызывающе обвивал бедро. Из-за любви Марго к мини-юбкам это было прекрасно видно всем.
Дмитрий догадывался, какое «мучение» испытывали мужчины от созерцания этой картины! Точнее, от невозможности увидеть ее целиком. Но здесь, как говорится, «чья Маша, тот с драконом и дружит», — любил повторять он про себя, не раз перехватывая «несчастные» взгляды своих менее удачливых собратьев по полу. А если учесть, что Марго вдобавок ни за что не хотела отказываться от высоких каблуков, то при ее ногах картина для стороннего наблюдателя противоположного пола получалась, прямо скажем, «нездоровая». Мужикам Дмитрий искренне сочувствовал, тем более что после Калифорнии он абсолютно перестал волноваться за Марго: ее неординарные способности во всех видах восточных единоборств в Русской Америке не раз спасали ему жизнь, а в академии стали легендой.

Глава восьмая
Перепутье тел, дорог и судеб

1787 год. Крым. Инкерманская бухта 

Жизнь корнета конно-гвардейского полка Платона Александровича Зубова в одночасье перевернулась с ног на голову. Или наоборот — это уж как поглядеть. Всю последнюю неделю он жил будто в тумане. Порой казалось, что все с ним происходящее — это какая-то фантасмагория, мистерия, чья-то довольно бесчеловечная шутка. Что вот-вот прозвучит сигнал невидимого рожка, занавес упадет, как в театре, и сказочные декорации неведомого мира растают словно сон. Он очнется в своей походной койке, на своем набитом соломой тюфяке, и все войдет в прежнюю, привычную колею.
Однако день проходил за днем, а новая реальность продолжала сжимать его в своих жарких объятиях и, по всей видимости, отпускать не собиралась.
Все началось в тот памятный день, когда перевернулась злосчастная татарская арба, груженная каменными блоками. Тогда вместе с телегой перевернулась вся жизнь Платона Александровича.
«Хотя почему злосчастная? Для кого злосчастная? Может быть, для Резанова, прости, Господи, и злосчастная, но только не для меня!» — мысленно одергивал себя Зубов.
Сейчас ему было даже трудно предположить, что всего несколько дней назад он был просто Платоха, свой в доску рубаха-парень, красавец-корнет конно-гвардейского полка. Ему даже казалось, что «Платон Александрович» родился раньше, чем он сам на то обратил внимание. А когда, наконец, заметил, его персона парила уже так высоко, что было даже странно представить, что кто-то из сослуживцев мог вот так запросто окликнуть его, как раньше, «Платоха».
Впрочем, в те сферы, в те «чертоги небесные», где он теперь обретался, его сослуживцы не допускались.
В тот день именно Платону Зубову пришлось нестись во весь опор в арьергард императорского поезда за лейб-медиком Роджерсоном. Именно Платону — с горящими от выпавших на его долю треволнений щеками и блестящими от слез глазами — выпало кружить на своем кауром жеребце у окна императорской кареты, пытаясь связно доложить об l'incident tragique. Тогда-то и упал на Платона державный взгляд, скрытый пока кисейной занавеской, который изменил весь ход его жизни.
Трагический инцидент, который произошел с Резановым, потряс всех. При дворе только и разговоров было, что о находчивости Резанова, о его самоотверженности, преданности, чести. Императрица даже всплакнула за обедом, принимая поздравления от императора Иосифа с «чудесным и провидческим ея избавлением». Все только и говорили о той «жертве, которую радостно восприняли на себя ея доблестные гвардейцы, щитом своих тел прикрывшие свою августейшую повелительницу от неминуемой гибели».
Но впереди был Инкерман — конечная цель грандиозного путешествия российской императрицы, а посему решили, что траурным настроениям предаваться грешно и mauvais ton. Таково было царское волеизъявление, еще с утра переданное через статс-фрейлину Протасову. И неприятный инцидент, равно как и имя несчастного поручика, были преданы забвению.
И действительно, что есть жизнь какого-то поручика Резанова на фоне грандиозных свершений эпохи?
«Ну да, может, и подавал надежды, да видать не судьба. Правда, задница у молодца была и впрямь как орех! Загляденье! — вздыхала Екатерина. — Фигурная! Ну да бог с ним, в самом деле…»

Наступал новый день, а вместе с ним и новая эпоха. На историческом небосклоне зажигались новые звезды, восходящие над головами новых героев. Порой, может, и не столь достойных, как мы можем заметить сейчас, уже зная об их деяниях. Но какое дело до этого судьбе? Смешно даже, право! Разве можем мы охватить весь ход исторических событий и вероятностей их развития? И осознанно рассуждать о том, что было бы, если бы в тот или иной момент на исторической сцене оказалась именно эта фигура? Нет, конечно! Потому и остается нам лишь безмолвно взирать в благоговейном изумлении на мерные обороты божественного веретена, с помощью которого прядутся невидимые нити той череды событий, которую мы для краткости называем простым словом — Жизнь.

Когда перевалили через Балаклавские высоты, взору царицы и ее многочисленной свиты предстала не виданная по своему величию картина.
На рейде Инкерманской бухты стояло более тридцати новехоньких кораблей. Габаритами и оснасткой выделялись шесть фрегатов, которые горделиво выпячивали на солнце свои крутые бока. Порядка восьми линейных кораблей находилось в непосредственной близости от них, а далее, раскинувшись по всей достаточно тесной, укрытой со всех сторон горами бухте, стояли на рейде шхуны, барки, шлюпы и боты гребной флотилии — все то, что вскоре будет с гордостью именоваться российским Черноморским флотом.
Не зря торопился Потемкин, не зря недосыпал, не зря скакал вперед, опережая августейшую процессию! Заранее предвидел, какой эффект произведет его сюрприз и на императрицу, и на сопровождавших ее гостей. И не просчитался светлейший. Замер в безмолвии австрийский император, смолкли графы де Сегюр и Кобенцель, любившие заметить и обсудить достоинства и недостатки всего, что только ни попадалось им на глаза. Притих и нахмурился британский посланник Аллейн Фиц-Герберт, которого Екатерина совершенно напрасно считала «своим карманным дипломатом». Тайная миссия Фиц-Герберта еще аукнется России. Не пройдет и ста лет, как англичане будут штурмовать эти высоты, удивляя противника прекрасным знанием местности. 
А пока слезы бесконечной благодарности застилали глаза Екатерины.
Императрица вышла из дормеза. Послали в конец каравана за митрополитом: царица решила прямо здесь, на перевале, на Балаклавских высотах, провести благодарственный молебен в честь только что приобретенных «южных морских врат» все более крепнувшей Российской империи.
И как завершающий аккорд деяний Потемкина, на другой стороне иссиня-бирюзовой бухты, на южных склонах гор, в лучах весеннего солнца сверкал белым мрамором только что заложенный им «Себастос полис», ее «Августейший город», ее Севастополь!
В ту ночь в честь нового российского Черноморского флота, в честь достижения конечной точки державного путешествия был устроен грандиозный фейерверк из более чем двадцати тысяч ракет и петард. Два с половиной часа небо расцвечивалось невиданным «светопреставлением»: летающие и сами себя пожирающие драконы, причудливые узоры, сотканные из мириадов мерцающих звезд, — все это повергло публику в благоговейный трепет перед величием, мощью и невиданной доселе роскошью.
Ошалевшие зрители под конец даже устали удивляться. Не готовые к подобным зрелищам татары, новые подданные Российской империи и бывшие подданные Крымского ханства, целыми селениями лежали плашмя на дорогах, дрожа от ужаса, уверенные, что это и есть наказание, посланное Аллахом за позор смирения перед гяурами. А иностранные посланники сбились со счета, пытаясь вычислить, сколько денег «спалили» в небе в тот вечер. Глупцы! Кто и когда их в России считал?!
Именно в тот памятный день на глазах у всего двора, на глазах императора Священной Римской империи, на глазах у всех министров Потемкин получил державные поцелуи в обе щеки и почетную приставку к своей фамилии — Таврический. Больше награждать его было нечем. К тому времени светлейший князь Священной Римской империи, генерал-фельдмаршал Российской империи, граф Григорий Александрович Потемкин носил на груди все ордена и звезды, какие только существовали в Российской империи, обладал неисчислимыми богатствами, владел губерниями и целыми краями. Выше была только сама императрица! Нет, императрица тоже была рядом… Выше был только Бог!

Глава девятая
Тревожные догадки

Наше время. Санкт-Петербург. Набережная Мойки, 
дом 72 

Дмитрий задумчиво уставился в пространство. Никаких особых дел у него не было, это он придумал. Просто ему захотелось побыть одному. Его не покидало ощущение, что разгадка его «тайны» была где-то очень близко, и он боялся это ощущение упустить. Дмитрий помахал официантке и пересел в часть зала для курящих. Достав сигарету, он наконец с облегчением затянулся. Мысль вертелась где-то рядом, но он все никак не мог ее ухватить.
«Итак, пойдем по порядку, — сам себе посоветовал Дмитрий, пытаясь как-то систематизировать мыслительный процесс. — Что же такого нового я сегодня услышал, что меня так вставило? Что такого, чего я не знал раньше? Ну, хорошо-хорошо, не „не знал“, а просто не думал… Ну, это, пожалуй, просто… Это то, что мы „не одни“… Так, а какие мы этому имеем доказательства? Пока никаких. А шансы, что это может оказаться правдой? Ну, пожалуй, высокие…»
Тут в голове Дмитрия не совсем кстати возник образ полковника Синицына. За то короткое время, которое прошло со времени их знакомства, и Дмитрий, и Марго, к величайшему своему удивлению, успели проникнуться к нему глубокой симпатией. Во-первых, Борис Борисович совершенно не походил на того гэбиста, чей образ легко рисовался в сознании любого человека, которому когда-то посчастливилось родиться на территории «одной шестой части Земли». Во-вторых, Синицын обладал действительно необычными для военного человека качествами: он был мягок, никогда не повышал голос, не употреблял в речи ни сленговых, ни каких-либо других «ненормативных» выражений. Говорил — словно читал вслух учебник по сценической речи. А приказы отдавал так, как будто это была его личная просьба. Что удивительно, просьбу эту тут же хотелось выполнить, причем сразу и не откладывая, и не только Дмитрию, все-таки выросшему в «системе», но даже и его «независимой» Марго. Иными словами, ни на российского военного, ни на гэбэшника, ни даже на полковника Синицын не походил совершенно. А если и походил, то на военного какой-то другой, не современной армии. Высокий, подтянутый, вежливый — он, как говорила Марго, был каким-то «ископаемым динозавром», в хорошем смысле этого слова.
Дмитрий вспомнил свои ощущения, когда он в приемной Рылеева открыл конверт и достал оттуда визитку полковника ФСВ Синицына с просьбой «позвонить». Мозг отказывался охватить абсурд происходящего. 15 января 1825 года, приемная Рылеева — и визитка из XXI века! «Что это? Как это возможно? Какое „позвонить“ в начале девятнадцатого века? Какое, на хрен, ФСБ… тьфу, ФСВ? Я что, сплю? Я брежу? Я умер?» Тут и правда легко можно было «двинуться мозгами»…
Потом он вспомнил первую встречу с Синицыным в Москве. Позвонив-таки по указанному в визитке телефону, Дмитрий, вопреки ожиданиям, получил приглашение на ланч в кофейню на Пушечной, напротив «Детского мира» и отеля «Савой». С точки зрения локации подозрения Дмитрия вроде как подтверждались — большое серое здание было буквально за углом. Но вот тон, которым полковник попросил Дмитрия о встрече, стереотипным представлениям о вызове «на беседу» не очень соответствовал. Хотя этого Дмитрий тогда не заметил. В голове у него, как зажатая в клетке птица, бился только один вопрос: «Откуда узнали?»
Выделить полковника из толпы труда не составило. Почти двухметрового роста, подтянутый, с серебристым ежиком коротко стриженных волос и загорелым лицом, Синицын больше походил на олигарха или, в худшем случае, на руководителя какой-нибудь фракции Госдумы.
«Нет, пожалуй, на фракцию не тянет, — тут же одернул себя Дмитрий, — слишком открытый взгляд… Да и на олигарха, кстати, тоже — рожа недостаточно спесивая…»
К тому времени, когда полковник протянул ему свою крепкую, как фанера, ладонь, Дмитрий уже точно знал, кого он ему напоминал. Генерала не то английской, не то американской армии — из тех, кого показывают иногда по «ящику» и кого он видел достаточно в Штатах, когда работал там и снимал репортажи о «новых натовских инициативах».

Официантка сменила ему быстро заполнявшуюся пепельницу.
«Нет, Синицын может выглядеть стопроцентным фирмачом, но на образ „скрытого врага“ он не тянет. Пожалуй, эта линия тупиковая…»
Дмитрий погрузился в пучину воспоминаний. Ему пока не удалось осуществить практически ничего из того, что он когда-то задумал и в чем обещал разобраться. В тот день, получив из рук Рылеева приглашение полковника, Дмитрий был настолько шокирован, что так и не задал Рылееву главный вопрос: «Что же случилось накануне восстания декабристов?! Почему „восставшие“ повели себя таким образом, как будто заранее знали о своем „поражении“?»
«Стоп-стоп-стоп! — Дмитрий вдруг застыл на месте. — Знали заранее о поражении… Получается, опять Синицын… Это бред какой-то… Даже если это он предупредил Рылеева о неминуемом провале восстания, то почему тогда декабристы все равно пошли на площадь? Зачем они стали рисковать своими жизнями?»
Чем больше Дмитрий думал об этом, тем более осознавал, что, пока не найдет ответа на этот вопрос, не сможет разгадать и свою «тайну». Теперь, когда он сам был уже частью ведомства, занимавшегося «охраной» Времени, он знал, что вот так, запросто, «теребить» пространственно-временной континуум не безопасно. Но одновременно с этим понимал, что без решения всех этих вопросов он просто не сможет двигаться дальше.
И Дмитрий решился. «Я быстро! Так, что никто и не узнает». Ну, Марго он, конечно, все расскажет… Но потом, когда вернется… Ему ведь всего-то и надо, что попасть к Рылееву раньше Синицына и, главное, раньше самого себя!
«Ну, а какие проблемы? Скажем, я войду в девятнадцатый век не на следующий день после восстания, как в первый раз, а за день до него… Вот болван! И о чем я раньше думал! Конечно же, так и надо было сделать!..»

— Мужчина, еще что-нибудь будете заказывать? — вывел его из задумчивости голос официантки.
— Нет-нет, спасибо. — Дмитрий даже вздрогнул от неожиданности. — Счет, пожалуйста… — Он полез в карман, выкладывая на стол айфон и кошелек.
Официантка положила на стол чек и, отвернувшись, принялась усиленно смахивать несуществующие крошки с соседнего стола.
Именно в это самое время чувак с «Файненшл таймс» тоже защелкал в воздухе пальцами, показывая, что и он готов к расчету. Естественно, что сноб в дорогом костюме и лакированных туфлях представлял гораздо больший интерес для обслуживающего персонала, чем Дмитрий. Поэтому официантка тут же погрузилась в расчеты с более перспективным клиентом.
Однако когда она повернулась, за столиком, где сидел Дмитрий, к ее удивлению, уже никого не было. Только на столе лежали придавленный солонкой чек и деньги, включавшие щедрые чаевые.
«Ва-аще, прикол! — пыталась потом объяснить официантка своей подруге за барной стойкой. — Не, ты прикинь, Тань, ну сколько нужно времени, чтоб деньги пересчитать, ну, минута! Так ты слышь, Тань, поворачиваюсь, а второго уж тоже след простыл, только газета на столике! Я, Тань, ва-аще, от страха чуть в трусы не просыпалась!» — таращила официантка подведенные синими тенями глаза.

Глава десятая
Новые реалии

1787 год. Крым. Инкерманская бухта 

Если вам кто-то скажет, что бывают в жизни какие-то более яркие предзнаменования грядущих событий, чем те, которые выпали на долю Платона Зубова, — не верьте. Ничего более помпезного, чем тот фон, на котором восходила его звезда, придумать нельзя! И не важно, что пушки, салюты и фейерверки гремели совсем по другому поводу. Канонада в голове уже бывшего корнета звучала не менее оглушительная.
Вечером того же богатого на события дня, когда перевернулась татарская арба и когда Платон с пылающими щеками предстал пред взором императрицы с докладом о ранении Резанова, его пригласили отобедать в обществе личного камердинера императрицы и ее первых статс-дам Анны Протасовой и Марии Перекусихиной. Сам Платон слабо догадывался о предмете предстоящей беседы, но всезнающий двор уже затих в ожидании новой «государственной инициативы».
Обе статс-дамы оказались довольно фривольно одеты: накинутые поверх батистовых ночных рубах шелковые шлафроки то и дело игриво соскальзывали, обнажая холеные плечи фрейлин. В конце обеда дамы удалились в спальные покои огромного походного шатра, и им на смену в обеденную тихо вошел лейб-медик Роджерсон. Равнодушно сверкнув золотыми дужками своих окуляров, он попросил Платона снять штаны. Только тогда Зубов понял, что от него ждут.
Не многие в такой ситуации вот так запросто смогли бы собраться и с прытью застоявшегося жеребца ринуться в бой со своим мужским копьем наперевес. А уж победителями точно вышли бы единицы!
Платон же с поставленной задачей справился отменно. Как на вражеский редут ринулся он в спальню, где за кисейным пологом, томно раскинувшись на подушках, его ждали порозовевшие от желания фрейлины. Пофыркивая, как жеребец, сосредоточенно драл Платон царицыных наперсниц, ошалело повизгивающих от его молодецкой прыти. Что ни говорите, а молодость все же дело незаменимое! А если еще помноженная на отменные природные качества, то может порой горы свернуть. И Платон, которому не исполнилось еще и двадцати лет, свернул. Инстинкт подсказывал ему, что главное сейчас — не останавливаться. Что второй такой возможности ему не представится уже никогда. И когда в половине пятого утра за пологом шатра уже стал заниматься рассвет, а из опочивальни императорских «пробир-фрейлин» все еще доносились приглушенно-восторженное пыхтение и повизгивания, много повидавший на своем веку камердинер Захар пошел готовить новый флигель-адъютантский мундир. Было очевидно, что молодец экзаменацию прошел самым наилучшим образом, и завтра Захару предстоит вести его уже в другую опочивальню.

* * *

Ночное происшествие на постоялом дворе и в особенности внезапная смерть Макшаллана заставили Егорова принять меры предосторожности. Резанова в тот же час перевезли на другой постоялый двор. Теперь, когда его жизни ничто не угрожало, сделать это было не сложно. Сам Егоров, оставив на попечении Хрескова по-прежнему молчаливо смотрящего в одну точку несчастного подпрапорщика и выдав им по два рубля на водку — а чем же еще лечить бедного Григорьева? — отправился наконец в путь.
К тому времени, когда сержант добрался до Потемкина, императорский двор, завершив неделю грандиозных празднеств, наполненных бесконечными военными парадами, красочными маскарадами и пиршественными возлияниями, уже пустился через Судак и Феодосию в обратный путь.
К удивлению Егорова, «радостная новость» по поводу чудесного выздоровления Резанова не произвела на светлейшего никакого впечатления. Даже наоборот, Потемкин, как показалось Егорову, вдруг чем-то сильно озаботился. Видя такую странную реакцию, Егоров решил в подробности не вдаваться и о странном ночном происшествии и смерти доктора не докладывать. Видно было, что фельдмаршалу совершенно не до того, да и самому Егорову спустя неделю происшествие это уже не казалось таким мистическим. «Ну, помер дохтур, ну и что с того?! Не велика птица, чтоб об том его сиятельству докладать!» — рассудил про себя Егоров, пока Потемкин в задумчивости ходил по кабинету. И все равно приказ фельдмаршала оказался неожиданным: Егорову и гвардейцам надлежало в сей же час отправляться в дорогу — догонять поезд императрицы и по прибытии незамедлительно отрапортовать о возвращении в строй. А вот Резанову предписывалось задержаться в Симферополе до полного выздоровления, из-за чего он временно освобождался от несения службы до получения дальнейших приказаний.
Озадаченный Егоров, бряцнув шпорами и отсалютовав, отправился выполнять приказ, а светлейший, грузно опустившись в кресло, взял в руки перо, придвинул чернильницу и глубоко задумался.

Глава одиннадцатая
Заря новой эпохи

1787 год. Курская губерния 

Императрица спешила в столицу. Теперь, когда все дипломатические формальности были соблюдены и ее миссия радушной хозяйки завершена, сопровождавшие Екатерину в этой поездке многочисленные иностранные посланники были либо оставлены, либо «отставлены» и отправлены докладывать своим правительствам о «грандиозных российских успехах». Екатерина же с тесным кругом приближенных и эскортом личной охраны гнала в Петербург, не жалея ни своих сил, ни лошадиных. Она все еще могла вскочить на коня и повести за собой, как когда-то в юности. Когда она с помощью гвардейцев выхватила власть из рук своего ненавистного муженька, царство ему небесное. Но это, конечно, образ. Сейчас вскакивать на коня ей, слава богу, не требовалось. Да и «вести за собой» и так молившихся на нее подданных труда не составляло.
По всему новому южному российскому тракту были построены станции, где лошадей императрицы меняли в первую очередь. Не обремененная более лишним грузом, а поезд Екатерины был сокращен в десять раз — от двухсот с лишним карет, повозок, тарантасов и кибиток до двадцати карет с гербами Романовых на лаковых черных боках, царица за считаные дни покрывала расстояния, на которые раньше уходили недели. Только пыль стояла столбом вдоль дороги. Но народ российский к пыли привыкший. С благоговением распластавшись в ней ниц, встречал он державный караван. А поднявшись с колен да отряхнувшись, мужики еще долго глядели вслед матушке-царице:
— Шутка ли сказать, саму Екатерину Великую свидеть пришлось!
— Да уж, не ждали, не гадали.
— Вот и жисть не зря прошла!

Только перед Курском Екатерина позволила себе сбавить ход и на несколько дней заперлась во дворце генерал-губернатора. Надо было отдохнуть и привести себя в порядок перед Москвой.
Накануне утром, когда императрица была еще в постели, камердинер Захар принес ей письмо. Обычно государыня вставала рано, полшестого, с утренним шоколадом или кофе просматривала корреспонденцию. Но в поездке она иногда позволяла себе расслабиться и понежиться в постели. Особенно теперь, когда у нее появилась «новая игрушка».
Захар, как обычно, тихо вошел в опочивальню. Императрица села в кровати. Ей даже не надо было спрашивать, от кого письмо. Только от одного человека Захар приносил ей конверты в любое время дня и ночи. Так оно и оказалось.
— Матушка, — Захар с поклоном поставил серебряный поднос на столик у изголовья кровати, — депеша с печатью светлейшего. Из Крыма.
— Вскрой! — коротко приказала императрица.
Захар осторожно сломал печать, развернул сложенное в конверт письмо и протянул его Екатерине.
— Смотри-ка ты, а Резанов-то оправился! — с удивлением воскликнула императрица.
При этих словах перина рядом с ней заходила ходуном, и из подушек «вынырнул» взъерошенный и заспанный Зубов.
— Помнишь, Платоша, благодетеля-то нашего? А говорили, несколько дней жизни осталось, вот и верь докторам апосля этого.
Платон нахмурился, настроение у него явно испортилось. Екатерина с усмешкой смотрела на нового любимчика, теребя ему что-то под одеялом. Зубов пыхтел, но противиться не смел.
— Ого, это у тебя, Платоша, от злости, что ли? — Императрица заливисто рассмеялась, распихивая перины с явным желанием полюбоваться творением своих рук. — Так тебя, mein sußer Junge, надо злить почаще! Ну, иди сюда, мой жеребчик!
И императрица нырнула в перины, наваливаясь своими телесами на бедного Платона. Обращаясь к камердинеру, она томно добавила:
— Ступай, Захар. Отдай Державину письмо, пусть отпишет Григорию Александровичу, что мы повелеваем выдать Резанову тысячу рублей с выздоровлением, да пусть произведет его в капитаны… И поскорей направит опять к нам! Верных слуг мы завсегда в почете держали!
Говоря это, императрица с неимоверным обожанием схватила Платона за щеки и, сжав их «в мордашку», стала агукать, обращаясь к Платону, как к малому дитяте.
— Да скажи ему, что новость эта нам приятная, но не важнее остальных! Ух, пирожок ты мой с яйцами! И еще, пусть напишет, что мы от него новостей поважней ждем! Да, mein sußer?! — сюсюкала царица в припадке телячьей нежности.
Но Платон все еще хмурился.
— Любишь ты, Катенька, деньги транжирить, — капризничал он, начиная елозить под ней в такт ее движениям.
— А ты не жадничай, бука, — жарко шептала ему в ответ разомлевшая от страсти Екатерина. — Ух ты, хорош! Ух ты, мой козлик, ух ты, мой жеребчик… Вот так… Вот так… Давай… давай… Еще… Еще… Я тебе, мой красавчик, если хошь, сто тыщ подарю…
Захар вышел из опочивальни и осторожно опустил полог. К подобным сценам он давно привык. Сколько подобных молодцев прошло перед его глазами — не перечесть. Однако тех, кто собирался «задержаться» подольше, он уже научился различать. «Этот далеко пойдет!» — сразу смекнул Захар. Дело свое мужицкое парень знал, судя по всему, исправно. Но для «фаворского карьеру» этого было мало. «Вон Мамонова-то, глянь, задвинули, что коромысло за печку, никто и не вспомнил. Как и не было человека! Сегодня в пояс кланялись, а завтра поминай как звали! Нет, тут что ни говори, а тож ум нужон хваткий, государственный», — рассуждал про себя Захар Константинович, сам прошедший путь от простого истопника до личного камердинера императрицы. Фаворитов-то много было, а Захар вот только один. Скольких он их встретил и скольких проводил! «Но этого так просто, пожалуй, не задвинешь. Прыткий малец! Этот, наверное, задержится… — качал головой Захар. — У этого взгляд волчий!»
Размышляя таким образом, Захар дошел до дома, отведенного под секретариат императрицы, при котором состоял и придворный поэт Гавриил Романович Державин. Передав письмо, Захар направился в казначейство готовить обещанные Платону сто тысяч. Порядок восхождения очередного фаворита на вершину иерархической лестницы он знал отменно. «В Первопрестольную-то, пожалуй, что и графом ужо въедет, коли здоровье не надорвет, — усмехнулся про себя Захар. — Ну, если не в Москву, то в столицу-то уж точно!»

Интуиция и опыт не подвели Захара и на этот раз. При дворе начиналась новая эра. Эра Платона Зубова. Бывшего корнета конно-гвардейского полка, которого так некстати пропустил все контролировавший Потемкин. Занят был светлейший — фейерверки, смотрины нового флота, армейский парад… Тут разве за всем уследишь! «Да и потом, кто бы мог подумать, что с красавцем Резановым такой казус случится! Ведь как все складывалось-то — загляденье! Так ведь нет, не углядел!» — все сокрушался Потемкин.
Но вскоре у фельдмаршала свободного времени и вовсе не останется. Императрица мчалась в столицу, окрыленная победами и достижениями на юге, а Россия неслась к новой войне с Турцией, которая начнется всего через три месяца. Турки опять просчитаются, и о тайном союзе, который Екатерина все-таки заключила с Австрией, османы узнают слишком поздно. Не зря императрица таскала за собой Иосифа II Габсбурга по херсонским да крымским степям, обедала с ним приватно в походных шатрах — договорились-таки монархи!
Несмотря на всю занятость на южном фронте, метнется тогда Потемкин из своей Новороссии в Петербург, чтобы, как он выражался, «вырвать-таки больной зуб». Но, несмотря на то, что каламбур был в самом деле удачный и все понимали, о каком «зубе» идет речь, уже никто подобострастно не хихикал вокруг светлейшего, как было давеча.
И как ни старался фельдмаршал приостановить победное восхождение Платохи к вершинам власти, а и ему это оказалось не под силу. Чуть сам на старости лет в опалу не угодил! Подходило к концу его время — время невенчанного царя и одного из самых толковых правителей за всю историю Российской империи.
Впрочем, и жизни ему оставалось всего-то четыре года. На историческом горизонте уже занималась заря новой эпохи.

Часть третья
Перекрестки судьбы

И праведников настигает то, что заслужили нечестивые, и с нечестивыми случается то, что заслужили праведники…
Екклесиаст

Глава первая
Лорд протектор

Вне времени. Дворец лорда Протектора 

За столиком из благородного темного дерева, украшенного искусной резьбой, сидел человек. Перед ним лежала раскрытая шахматная доска с расставленными на ней фигурами. Уныло-желтые и доска, и фигуры были совершенно обычного вида и решительно не подходили к величественному интерьеру комнаты. Да и комнатой это помещение назвать тоже было нельзя. Более всего подошло бы определение «зала». Именно «зала», со старинным окончанием на «а». Хотя даже и оно было бы не совсем правильным.
Интерьер комнаты больше всего напоминал внутреннее убранство какого-нибудь готического собора. Пилястры, колонны и арки величаво возносились вверх и терялись где-то в сумраке готических излишеств, там, куда и свет-то не доходил и где царил вечный полумрак. Но не потому, что не хватало освещения. Наоборот, нездоровая любовь хозяина к излишествам прослеживалась и здесь. Светильников было столько, что для любого другого нормального помещения их был бы даже переизбыток. На позолоченных и бронзовых цепях, спускавшихся из таинственного полумрака, висели гигантские хрустальные люстры, которые могли бы украсить любой европейский дворцовый интерьер. Навстречу им высились напольные золоченые канделябры, изливавшие снопы хрустального света. Где только было возможно, каменные стены украшали гобелены тончайшей выделки, представляющие, как им и положено, сцены из жизни королевских дворов и династий. Полотна европейских мастеров покрывали стены там, где им это позволяли отступавшие в сторону шпалеры, а пол помещения был устлан восточными коврами.
Мебель соответствовала окружающей обстановке. По большей части это были массивные деревянные предметы, украшенные обильной резьбой и инкрустацией. В каменных нефах и альковах высились громадные книжные шкафы, на полках которых теснились старинные фолианты. Каждый из шкафов и сам походил на готический собор в миниатюре. Диваны и кресла всевозможных стилей, эпох и стран объединял лишь один признак — роскошь.

Мужчина, склонившийся над шахматной доской, был одет в белую рубашку, расстегнутый ворот которой оттенял развязанный галстук-бабочка темно-серого цвета. Черные брюки и лакированные черные туфли завершали его гардероб. В кресле напротив лежал небрежно брошенный смокинг. Рядом с шахматной доской на столике разместилась хрустальная ваза со льдом и стакан с остатками виски. Еще привлекала внимание странная серебряная ваза в виде равностороннего креста, в которой одиноко стояла бордовая роза.
Помимо дешевой шахматной доски, интерьер портил еще и телевизор. Правда, был он не совсем обычный и явно не дешевый. Параболически изогнутый плазменный экран, как горизонтальный срез спутниковой антенны, парил в воздухе, поддерживаемый невидимыми тросами, спускавшимися из-под потолочья. При этом экран беспардонно загораживал огромное, практически во всю стену полотно «Ночной дозор» Рембрандта.
То, что человек, склонившийся над шахматной доской, был хозяином этого помещения, не вызывало никакого сомнения. Тысячи незаметных деталей, сливаясь воедино, безошибочно указывали на это. Вся его поза, казалось, говорила сама за себя: «Наконец-то я дома! Пришел после торжественного приема и вот теперь могу спокойно расслабиться на диване, за стаканом виски и любимой игрой».
Это предположение подтверждало и полное игнорирование роскоши, которая его окружала. Любой человек, окажись он в этой зале на правах посетителя, пусть даже и не в первый раз, не сидел бы, уткнувшись в шахматную доску за сто пятьдесят рублей, а крутил головой, разглядывая сокровища, сотворенные в разные эпохи человеческим гением, которые какой-то несчастный случай свалил в одну кучу, бравируя безвкусицей.
Параболический экран проецировал видеоряд, создавая почти идеальное, даже не трехмерное, а голографическое изображение. Мелькали кадры репортажа корреспондента Би-би-си из какой-то бесконечно нищей африканской страны. Дистрофичные дети со вздутыми животами с пугающей достоверностью толпились мерцающими гоблинами всего в нескольких метрах от шахматиста, который не обращал на них никакого внимания и, судя по выключенному звуку, обращать его в ближайшее время не собирался.
Но его отвлеченность от внешнего мира казалась напускной. Как только из сумеречных глубин зала выступила фигура мужчины, который бесшумно приблизился и остановился у него за спиной, человек сразу же поднял голову от доски.
— Я надеюсь, вы принесли еще виски, Найджел? — вальяжным тоном, не поворачиваясь, вопросил шахматист.
Пришедший был с пустыми руками, что его, впрочем, совершенно не озадачило. Слегка наклонив голову и игнорируя вопрос, Найджел лишь тихо произнес в ответ:
— Сэр, в направлении семнадцать-восемьдесят семь возникли… — он замялся, как бы подыскивая подходящее слово, — вопросы.
— И что же это за вопросы, Найджел, на которые вы, по всей видимости, пока не имеете ответов? — отозвался хозяин, не меняя позы и тона.
— Сэр, доктор не вышел на связь в положенное время…
Тот, кого называли «сэром», продолжал смотреть на шахматную доску.
— Судя по вашему тону, Найджел, вы предполагаете осложнения. Я вас правильно понимаю?
— Абсолютно правильно, сэр.
— И у вас, по-видимому, на то есть серьезные основания, не так ли?
— Абсолютно правильно, сэр, — как робот повторил Найджел. — «Эй Ай» показал нарушение континуума именно в том месте и практически в интересующее нас время.
— Вы даже успели задействовать «Эй Ай»? — слегка удивился хозяин.
Наконец он поднялся с дивана и достал из кармана брюк айфон. Используя его как пульт дистанционного управления, вальяжный господин навел его на трехмерный плазменный экран.
Изображение сменилось. Теперь весь экран, точнее, выхваченное кадром пространство перед глазами Найджела и его хозяина заняло изображение, более всего похожее на снятый сверху облачный покров Земли.
Некая клубящаяся и достаточно плотная субстанция принимала всевозможные формы и очертания с той же неуемной фантазией, что и земная атмосфера. Как будто снятая на камеру с обычной скоростью, а потом пущенная в убыстренном темпе, субстанция расползалась и соединялась, выбрасывая протуберанцы причудливых фигур. Не знающие силы гравитации, они всякий раз перетекали в новые клубящиеся формы. В отличие от однообразного серого цвета земного облачного покрова субстанция на голографическом экране мерцала и переливалась всеми цветами радужного спектра. Зрелище было завораживающее.
Но внимание двух мужчин сразу же привлекла особая область изображения в правом нижнем углу голограммы, находящаяся под перекрестьем двух зеленых фосфоресцирующих линий. Рядом, в воздухе, как на цифровом табло, зависли ряды чисел. Даже без фокусирующего внимание перекрестья эта часть изображения обращала на себя внимание доминантой пульсирующего розового цвета. Субстанция, как какой-нибудь фантастический живой организм, в который в этом месте воткнули невидимую иглу, с возмущением реагировала на вторжение.
— Найджел, — глядя на изображение, задумчиво произнес хозяин, — потрудитесь пригласить к нам Сайруса…

Глава вторая
Обратно в столицу

1787 год. Курская губерния 

Июньское солнце уже клонилось к закату, когда запыленная кавалькада императорского поезда, подняв невероятные клубы пыли, въехала на последнюю перед Курском ямскую станцию.
Резанов в новом капитанском мундире, в окружении своих измайловцев осадил коня и бросил поводья подбежавшему дворовому мальчишке.
Посланный им вперед разъезд сделал свою работу. Весь дворовый люд — не только самой станции, но и согнанный из близлежащих деревень — в суматохе готовил свежих лошадей. Шутка ли сказать, сама императрица пожаловали! Из соседних сел потянулись все, кто мог передвигаться, дабы хоть «издаля взглянуть на матушку-государыню».
Несмотря на то что императрицын поезд ждали — только юродивому могло быть невдомек о крымском путешествии Екатерины и о его триумфальном завершении, — появление разъезда казаков все же было сродни грому среди ясного неба. Свистя и улюлюкая, казаки вмиг всполошили клевавшее носом и мечтающее о сладком послеобеденном сне царство. Императорский поезд приближался к столицам, и Екатерину вновь окружили свиты иностранных посланников и дипломатов. Поэтому казакам было строго-настрого запрещено усердствовать нагайкой, подгоняя замлевший при виде царского каравана народ. Отсутствие плетки казаки нещадно замещали матерщиной, что, конечно, было не так действенно, но тут уж, как говорится, ничего не поделаешь — приказ есть приказ!
Быстро окинув наметанным глазом, как споро меняли лошадей, Резанов негромким голосом отдал необходимые команды и спешился, чтобы, как всегда, самому проследить за исполнением своих приказаний, а заодно и размять ноги.
Николя нагнал поезд императрицы всего лишь третьего дня. Чуть более шестисот верст, которые отделяли Крым от Харькова, Резанов преодолел, останавливаясь на ямских станциях, только чтобы сменить лошадей да прикорнуть там, где его свалит усталость. Лишь молодой организм способен на такое, да еще, пожалуй, душа, окрыленная надеждой.
Всего за девять дней преодолел Николя невероятное расстояние — от Ставки главнокомандующего в Симферополе, где его произвели в капитаны в соответствии с высочайшим соизволением, до Харькова.
Вместе с повышением в чине Потемкин вручил Резанову новенькую, только что отлитую золотую медаль «За храбрость», с профилем императрицы с одной стороны и картой вновь присоединенных малороссийских земель и Крыма — с другой. Затем, рассеянно порывшись в карманах, светлейший извлек оттуда горсть алмазов и, буркнув себе под нос: «На-ка вот, возьми, а то небось и задницу-то прикрыть нечем, герой», отправил Резанова исполнять свои служебные обязанности.
Фельдмаршал был чем-то расстроен, растерян и грустен. Тогда, гордый и ликующий от просыпавшихся на него милостей, занятый исключительно своей собственно персоной, Резанов не особо обратил на это внимание. Все его мысли занимали картины скорейшего возвращения ко двору, пред очи матушки-императрицы, в новом чине и в ореоле славы. Лишь спустя несколько дней, отрезвленный галопом, Николя, анализируя их последнюю встречу, пришел к выводу, что Потемкин несколько раз порывался ему что-то сказать, да так, по-видимому, и не решился.
«Может, я недостаточно отблагодарил светлейшего? — беспокоился Николя. — Надо будет всенепременнейше отписать их сиятельству благодетелю письмо, как только прибуду в Петербург. А то и дождусь удобного случая да напрошусь на аудиенцию, как только Григорий Александрович из похода вернутся», — все пытался успокоить себя Резанов.
Но молодость и предвкушение близкого торжества не позволяли Николя концентрироваться на мыслях неприятных и беспокойных. Гораздо желанней были мечты о своих будущих карьерных «адвансах», которые должны были непременно последовать. Наконец-то! А то, шутка ли сказать, уж почти двадцать три года, а все еще ничего не достиг.
Было еще одно, тайное и сокровенное, что заставляло сердце Николя замирать в радостной истоме, предвкушая то великое, что неминуемо должно было свершиться в его судьбе и что ожидало его там, за неведомым горизонтом. Уж теперь-то, после своего чудесного выздоровления, он в это уверовал! До сих пор по ночам его будоражили необычно яркие видения, свидетелем которых он стал, когда, как рассказывал Егоров, почти три дня валялся в горячке, зависнув между жизнью и смертью. Теперь-то он точно знал, что его ждало в этой жизни что-то необыкновенное. Да-да, именно теперь, когда он видел своего Ангела, победившего Смерть, он уверовал в свое особое предназначение. Права была матушка-покойница! Уж теперь-то ему ничего не страшно! Что может противопоставить ему Судьба?! Какие преграды установит на его пути к славе, если сама Смерть не властна над ним! Если он удостоился во истину божественного откровения и ему явился Ангел! Или то была сама Богородица?! Боже мой, как же она прекрасна! Дева Мария, заступница! Он даже запомнил ее лик, настолько ясно его увидел. А еще ему казалось, и в этом он боялся признаться даже самому себе, что она его поцеловала!
— Матушка Богородица, сила небесныя, спаси и сохрани мя, недостойного, во славу Твою! Наставь на путь истинный, путь служения Тебе, Дева… Дева… Мария! — в такт стуку копыт шептал Николя. После выздоровления он стал про себя называть Богородицу именно так — Дева Мария, на западный манер.
Конь стал похрапывать. Николя и не заметил, как, утонув в мыслях, он что было силы сдавил животному бока, вонзив в них свои новенькие серебряные капитанские шпоры. Жеребец, подняв пыль столбом, летел галопом как очумелый. Прижимались к краям дороги встречные подводы, испуганно шарахались в сторону одинокие путники.
Надвинув на глаза треуголку, с развевающимися полами черного дорожного плаща, Резанов летел навстречу наконец-то улыбнувшейся ему Фортуне.

Глава третья
Мастер

Вне времени. Дворец лорда Протектора 

Из сумрака бесконечного готического помещения материализовалась еще одна фигура. И если первые двое мужчин никакими особыми внешними признаками не обладали — роста среднего, комплекции обычной, оба были аккуратно и коротко пострижены, никакой лишней растительности на лицах, лишь хозяин дома поблескивал тонкой золотой оправой очков, то вошедший представлял собой преинтереснейший экземпляр.
Он был высок. Худое бледное лицо его оттеняла грива черных как смоль волос, длинными локонами спадавших на плечи. Тонкие усы и заостренная бородка заставили бы стороннего наблюдателя в невольном изумлении оглянуться на полотно Рембрандта и даже, может быть, вздрогнуть, так сильно он напоминал лейтенанта ван Рейтенбюрга — одного из изображенных на картине командиров стрелковой роты мушкетеров, отправляющихся в дозор. Того самого, что стоит в центре картины в золотистом камзоле.
Вошедший был одет во вполне обычный серый костюм, но воображение легко дорисовало бы и мушкетерский камзол, и шляпу с перьями, и шпагу на перевязи. Несомненно, Сайрус был хорошо осведомлен о своем сходстве, ибо, несмотря на костюм, он, как актер, который уже так сжился со своей ролью, что продолжает ее играть и в жизни, старомодно-галантно поклонился и вопросительно уставился на хозяина большими черными глазами.
— Сайрус, — приветливо взмахнул рукой хозяин, — боюсь, что мы опять должны прибегнуть к вашей помощи. Ситуация, с которой мы столкнулись и которую наш милый Найджел охарактеризовал как «вопросительную», я склонен рассматривать, скорее, как «проблему». Понимаю, что нет безответных вопросов, как, впрочем, и нерешаемых проблем, поэтому прошу вас разобраться в сложившейся ситуации незамедлительно. Более подробно вам объяснит задачу Найджел. Я же хочу лишь обратить ваше внимание, Сайрус, на то, что одновременно с пропажей нашего человека, выполнявшего известную вам деликатную и важную миссию, в этом месте континуума, как показывает компьютер, произошло э-э-э… пространственно-временное нарушение. Назовем это так, ибо мы пока не знаем деталей… Но поскольку подвергать сомнениям показания компьютера бессмысленно, «Эй Ай», как мы знаем, не ошибается, я склонен рассматривать пропажу нашего э-э-э… доктора и возникновение этого нарушения как события одной цепи. Ведь случайных совпадений, джентльмены, не бывает, как известно… Точнее, они кажутся случайными, но лишь до той поры, пока мы не находим причину, которая за ними стоит, и не узнаем ее имя. Не так ли?
Стекла очков блеснули, как бы подчеркивая окончание фразы. И голос, и тон, которым это было сказано, незаметно изменились. К концу тирады это был уже не радушный хозяин, просящий своих гостей об одолжении, а старший по рангу, отдающий приказ своим подчиненным голосом, не терпящим возражений. Сайрус и Найджел молча склонили в ответ головы.
— Истинно, Мастер!
— Будьте осторожны при переходе, Сайрус. Континуум, как вы понимаете, сейчас неустойчив. Мой вам совет — пройдите через портал несколько раньше той даты, которую выдаст вам «Эй Ай». Далее, доберитесь до места событий каким-нибудь «традиционным» способом, действуя по обстоятельствам. Я почти не сомневаюсь, что это дело рук наших российских «коллег», — сказал Мастер и поморщился, как будто откусил лимон. — Так что будьте внимательны. Могут быть любые осложнения. У нас есть достоверные сведения, что после первых осторожных шагов — что понятно, так всегда бывает, когда в руки сваливается открытие, меняющее само представление о Вселенной, — они перешли к конкретным действиям… Вот только, к сожалению, — их сожалению, естественно, — эти действия противоречат нашим стратегическим интересам. Ну, да и это, впрочем, тоже не новость. Так было, так есть и так будет, по-видимому, до тех пор, пока наше Братство не завершит путь своего развития, уготовленный ему Создателем, и не вернет баланс мирозданию. Это я вам говорю как лорд Протектор Времени!
После несколько помпезного завершения своей речи лорд Протектор не менее пафосно взял в руки стакан, как бы подчеркивая сказанное, но поставил его обратно на столик, вспомнив, что он пустой. Затем уже более спокойно произнес:
— Ступайте, Сайрус. Найджел, предупредите службы, чтобы наш брат был снабжен всем необходимым… И принесите мне, наконец, мой «Макаллан»! 

Глава четвертая
«Черный петух»

1787 год. Крым. Ак-Мечеть. Постоялый двор 

Служилый люд постоялого двора, на долю которого выпали такие необычные потрясения, постепенно возвращался к ежедневным заботам. Как обычно, помогала работа. Размеренная, знакомая, тупая, не требующая умственного напряжения. Да и думать служилый люд особо не умел, относясь к жизни с мудростью животного мира. Если вдруг сваливался на них какой-то внешний раздражитель, то так же, как и на скотном дворе, все сразу приходило в движение. Как только этот «раздражитель» исчезал, мгновенно затухало и возбуждение. Единственное отличие было лишь в том, что человек все же не скотина, а тварь гораздо более сознательная и коллективная, потому и собирался весь этот разношерстный трудовой народец уже под вечер где-нибудь на заднем дворе, дабы вытянуть уставшие члены, и выдохнуть, и выговорить все то, что «накипело» за день. Это было их единственным развлечением, других они не знали.
Утренние события работники постоялого двора бережно хранили в себе до вечера. Такое, да чтоб с убийством, да чтоб еще, как поговаривали, с нечистой силой, все же не часто случалось. А пока разбежались дворовые кто куда, по нуждам отбывающих постояльцев да на окрики вновь прибывающих. Двор-то был занятой, так как стоял правильно, на въезде не в какой-то поселок Ак-Мечеть, а в значимый теперь новый город Симферополь. И народ пер, к вящей радости и хозяина, и работников, что стадо на водопой. Чему, конечно же, способствовало размещение ставки военного командования огромной, расползшейся, как раковая опухоль, южной российской армии. Откуда, почитай, весь доход постоялого двора и проистекал. Теперь все стремились в этот когда-то забытый Богом татарский поселок. И купцы, и авантюристы всех мастей, и маркитанки, и воры. Кто тут только не толкался! И местные, с Черноморья, — татары, валахи, греки, болгары, и европейцы с далеких северных морей. И даже китайцы и персы из-за Кавказского хребта. Чего только не перевидал служилый люд постоялого двора! Но сегодняшнее утро, по общему мнению, было особенное. Была в нем какая-то загадка.
Что уж говорить, если оказалось, что таинственные события этого необычного дня еще далеко не закончились.

* * *

Вновь прибывшего заметили сразу. Все, кто в это время находился на подворье. Его трудно было не заметить. Черная шляпа с белыми перьями, из-под которой на белоснежную «тарелку» воротника спадали длинные черные волосы. Черный плащ, черные, из грубой кожи, как деревянные, дорожные сапоги, которые незнакомец оставил притороченными с двух сторон к седлу, ловко спешившись в более легких, пижонских ботфортах.
Как такого можно было не заметить? Дядя Прохор даже поводья забыл принять, а ведь это была его прямая и очень хлебная обязанность (в подставленную Прохором шапку частенько летела звонкая монета), которую он отвоевал в праведных боях с другими нищими калеками, в большом количестве ошивавшимися на подворье.
Но на этот раз дядя Прохор так и остался стоять истуканом, открыв рот. Такого заморского новшества, чтоб из одних сапог, прикрепленных к седлу, вынуть ноги в других, более легких, даже дядя Прохор не видел.
«Ишь ты, ядри их в качель, хранцуз небось! — в восхищении подумал он. По шкале ценностей дяди Прохора французы стояли на недосягаемой высоте. — И далеко ль он, болезный, в таких лапотках доскачет-то?» — лукаво прищурился он на иностранца.
То, что это иностранец, было так же очевидно, как и то, что сивый, болезненного вида мерин, вытягивающий со двора груженую подводу, только что обделал всю проезжую часть. То ли от долгого стояния на одном месте, то ли просто по причине возрастного недомогания, но навозная куча получилась такого размера, что было даже странно, как в одном животном могло уместиться столько говна. Если бы не «черный петух», как мысленно окрестил гостя дядя Прохор, то эта куча наверняка послужила бы достойным поводом для вечерних пересудов. А так дядя Прохор только ойкнул, когда незнакомец со всего маха влетел своими лакированными ботфортами в эту мерзко чавкнувшую жижу. К вящему удивлению всех присутствующих, незнакомец, слегка поскользнувшись на навозе, тем не менее даже бровью не повел.
«Не-е, не хранцуз, — задумчиво почесал затылок дядя Прохор, — голландец небось, ядри их в дышло! Точно он, еретик!» — почему-то обрадовался он, как будто встретил старого знакомого.
Что такое «еретик», дядя Прохор не знал. Он позаимствовал это слово от своего фельдфебеля, когда, еще будучи о двух ногах, служил на далеком Балтийском море. Но более удивительным оказалось то, что незнакомец, по всей видимости, был на постоялом дворе не в первый раз, хотя дядя Прохор как сторожил его что-то не припоминал.
Как бы там ни было, а гость уверенным шагом, не обращая ни малейшего внимания на лужи и грязь и даже с явным удовольствием шлепая по ним, направился прямехонько к тому самому флигелю, из которого всего-то с четверть часа назад съехали лейб-гвардейцы с раненым.
«Опа! — вдруг пронеслось в мозгу дяди Прохора. Будучи калекой, он в отличие от других на работе не надрывался и потому сохранил еще проблески былой сообразительности. — Никак за покойным дохтуром…» — смекнул дядя Прохор.

В покоях, которые еще недавно занимал раненый Резанов, баба с толстым лицом домывала пол, пятясь задом к двери. Фыркая, как лошадь, пытаясь сдуть с потного лба упавшие пряди волос, она, кряхтя, распрямилась и обернулась на звук хлопнувшей входной двери. Шаги, прогремев по скрипучим половицам коридора, на мгновение задержались перед комнатой несчастного доктора. Там в ожидании попа, который вот-вот должен был подойти из ближайшего прихода, лежал в окружении свечей покойник.
Скрипнула открываемая дверь. Пришелец, видимо, постоял в задумчивости над безвременно усопшим. Затем звук шагов раздался вновь. На этот раз уже в направлении комнаты, в которой застыла с тряпкой в руке притихшая потная баба.
Наконец, согнувшись в дверном проеме из-за высокой шляпы, в комнату вошел незнакомец. Баба тихо всхлипнула и выронила тряпку. Незнакомец и без шляпы-то был гигантского роста. А в ней ему даже пришлось согнуть чуть набок шею, чтобы поместиться под низким потолком избы.
На бабу вперились два черных, как угли, глаза. Тонкие усы вразлет и козлиная бородка на смуглом лице тоже к себе, прямо скажем, не располагали. А наклоненная к плечу шея делала его похожим на гигантскую хищную птицу, нависшую над своей жертвой. Это ощущение только усилилось, когда незнакомец, взмахнув полами плаща, высвободил руки. Глядя на бабу не предвещающим ничего хорошего взглядом, незнакомец хрустнул костяшками пальцев, сжимая их в кулаки. Казалось, вся его фигура источала невиданную демоническую ненависть.
Баба вдруг тихонько завыла и стала креститься. Из ее глаз-щелочек по круглым щекам потекли слезы. Но на незнакомца это не произвело никакого впечатления. Не удостоив ее более своим вниманием, он шагнул на середину комнаты, беспардонно измазав в навозе только что вымытый пол, и достал из-за пояса какой-то предмет.
Предмет засветился в его руках, отбрасывая на стены комнаты широкий луч зеленоватого цвета. Луч развернулся на стенах, полу и потолке в некое подобие сетки. Незнакомец стал медленно обводить комнату своим адским светильником.
«Души человеков в сети заманивает, дьявол!» — мелькнула последняя связная мысль у окоченевшей от ужаса бабы.
Медленно шаря по стенам комнаты своим лучом, незнакомец медленно поворачивался вокруг своей оси. Светосеть неумолимо приближалась к углу с образами. Баба вдруг громко икнула за спиной незнакомца. Дойдя до иконы Божьей Матери с горящей перед ней лампадкой, светосеть окрасилась в красный цвет.
Незнакомец удовлетворенно хмыкнул, все так же молча убрал источник адского света и шагнул к образку. Скованная ужасом, как параличом, баба стала, подвывая, тихонько раскачиваться, как в трансе. Незнакомец пошарил руками по полке, на которой стояла икона, и достал какой-то маленький предмет. По всей видимости, это было именно то, что он искал, потому что, опять удовлетворенно хмыкнув, он поднес предмет поближе к глазам. Это был небольшой цилиндр размером с перстень. Только отверстие, через которое перстень обычно надевается на палец, занимал полированный кристалл. Наконец, «дьявол» убрал предмет и повернулся к бабе.
Как ни странно, она тут же перестала выть. Даже как-то приосанилась. Вытянувшись и расправив плечи, она отерла слезы с круглых щек, сдавивших нос, и, повернувшись к иконе, три раза широко перекрестилась. Затем, шмыгнув носом, баба закрыла глаза и замерла.
Незнакомец с интересом наблюдал за ее приготовлениями. Наконец, когда баба затихла в отрешенной успокоенности, он сделал к ней шаг. Пальцы в черных перчатках с некоторым трудом нащупали шею своей жертвы. По-видимому, незнакомец был недюжинной силы, ибо его жертва хрипела и дрыгалась всем телом, а он даже не пошатнулся. Более того, он, кажется, даже приподнял ее над полом, и похоже, что без видимых усилий.
Через мгновение послышался хруст шейных позвонков, и баба обвисла. Человек в черном разжал пальцы, повернулся и как ни в чем не бывало вышел из комнаты. Сзади, с некоторым запозданием на заляпанный грязью пол с грохотом свалилось бездыханное тело.

Глава пятая
Подпространство

Вне времени. Дворец лорда Протектора 

В зале дворца лорда Протектора ничего не изменилось. В общем-то, здесь и не должно было что-то меняться. Ни зала, ни сам дворец времени не принадлежали. Вместе со своими обитателями они были вне времени, а потому как бы и не существовали вовсе. По крайней мере, для нашего бренного мира, живущего по стандартному времяисчислению.
Безусловно, был в этом и элемент конспирации. Особенно на первом этапе, когда братство впервые получило в свои руки долгожданное Знание о пространственно-временном переходе, которое расценило тогда как некую «инициацию» к Служению. Вся мудрость этого шага стала очевидна только позже, когда оказалось, что это «вневременное» существование, или, точнее, существование НАД временем, гораздо лучше подходит целям и задачам, которые ставила перед собой эта древняя организация единомышленников и избранных, одним из последних названий которой было Ложа Чистого Знания.
Быть невидимым для мира и оставаться его абсолютным повелителем! Не об этом ли мечтали поколения самых амбициозных правителей? Нет, они даже помыслить об этом не могли! Этот абсолют, эту степень власти человеческому сознанию не дано было даже представить, не говоря о том, чтобы об этом мечтать.
С появлением пространственно-временного трансформера, точнее, с получением первого прибора, который мог обеспечить не теоретическое изучение, а практическое применение временного перехода, братство на первых порах принялось активно использовать новые возможности. Но очень быстро стало понятно, что, к сожалению, материя пространственно-временного континуума довольно болезненно реагирует на искусственно создаваемые порталы переходов. Начались проблемы. Порталы становились все более не стабильными, чаще возникали случаи самопроизвольных коллапсов.
Появились и первые жертвы. И хотя они быстро перешли в ранг мучеников и святых, так же, как это делалось на протяжении двух последних очень религиозных тысячелетий, программа изучения перехода была приостановлена.
Более того, выяснилось, что та точка пространственно-временного континуума, где происходил самопроизвольный коллапс, оказывалась более не подвластной пространственно-временному генератору. По крайней мере на какое-то время.
Иными словами, если член братства и выживал в результате подобной «аварии», то оказывался «навечно» заточенным в некоем вневременном небытии. Трудно было себе даже вообразить, что при этом мог переживать пострадавший. Ведь с биологической точки зрения он оставался живым. Однако сколько это могло продолжаться, зависело уже от ментальных особенностей индивидуума. Ибо редко кто выдерживал абсолютное «небытие» более нескольких часов.
Из «вневременья», как и из царства мертвых, никто пока не возвращался. В этом абсолютно неестественном для человеческого организма состоянии мозг, не получавший никаких сигналов из внешнего мира, просто самоотключался. И наступала уже биологическая смерть. От того, что никто не знал конкретных подробностей и переживаний несчастных, перспектива зависнуть в подпространстве была окрашена мрачной неопределенностью кошмарного сна.
Но как это часто бывает, когда требуется решение проблемы, равное прорыву на грани человеческих возможностей, проблема сама это решение и предложила.
Натолкнулось на это решение братство совершенно случайно.
Было замечено, что в редчайших случаях, когда переход как бы «зависал» на неопределенное время, иногда на достаточно продолжительное, а затем вновь самопроизвольно активизировался, и портал как ни в чем не бывало вновь открывался по ту или иную сторону пространственно-временного континуума, материя гораздо менее эмоционально реагировала на подобное проникновение в суть себя.
Потребовалось еще несколько лет усилий десятков специалистов, прежде чем был получен генератор, который позволял искусственно сворачивать «трубу» — этот «вормхол» — в середине временного перехода. Таким образом, впервые стало возможным не просто «зависнуть» в подпространстве, но сознательно достичь его и, главное, вернуться в целости и сохранности! Более того, оказалось, что если обеспечить себя всем необходимым, то пребывать в пространстве можно сколько угодно. Ведь времени там не существовало!
Но и это было еще не все. Совершенно обескураживающим открытием оказалась реакция самой материи. Если затем довершить переход и «выйти» в любую точку континуума именно из подпространства, то реакция материи на такой переход была настолько минимальна, что можно сказать, ее не было вовсе.
Подвести итог всем этим открытиям и осмыслить новую концепцию существования братства выпало на время правления предыдущего лорда Протектора — последнего, кто одновременно носил и старинный титул Гранд-Мастер. Именно при нем состоялось и Великое переселение, потребовавшее еще порядка пятидесяти лет подготовки. Но что есть земные временные рамки по сравнению с вечностью!
«Домом» для резиденции братства по единогласному решению стал кафедральный собор Святой Цецилии, и по сию пору возвышающийся в городке Альби провинции Лангедок, на юге Франции. И вот, когда все было готово, состоялась великая «инициация» древнего братства, Великое переселение. На торжественной службе, благословляющей это событие, братство в полном составе перешло в мир иной, причем как в переносном, так и в прямом смысле этого слова.
Произошло это событие более тридцати лет назад. Но до сих пор осталось в памяти тех, кто был его свидетелем. Для посторонних переход обставили традиционно, и выглядел он как «самосожжение группы чокнутых религиозных фанатиков» — так это обозвали средства массовой информации. Весь мир облетели тогда видеорепортажи с места событий, бравирующие натуралистическими подробностями массового «самоубийства». Хотя из-за сильного пламени то, что происходило внутри собора, все равно никто не видел. Ватикан поспешил откреститься от этой истории, предав «фанатиков» анафеме и напомнив, что юг Франции традиционно являлся рассадником ереси.
Пошумев некоторое время, пресса в конце концов утихла, и мир переключился на другие драматические события, недостатка в которых, кажется, не будет никогда.

Глава шестая
Отрезвление

1787 год. Курская губерния 

По прибытии в роту, опьяненный бравурными маршами собственных мечтаний, которые он насочинял по дороге и которые все еще продолжали шуметь в его голове вперемежку со стуком копыт, первые дни Резанов продолжал пребывать в эйфории. Этому способствовала и неподдельная радость товарищей по полку, которые приняли его действительно как героя. И вот, пожалуй, только сегодня Николя слегка заволновался. Точнее, нет, не заволновался, а пока еще только удивился. Совсем не так рисовалась в его сознании встреча императрицы с тем, кто пролил свою кровь, спасая ее жизнь! И если первые пару дней Резанову казалось, что Екатерина просто занята, вновь окруженная послами иностранных дворов, спешившими засвидетельствовать ей свое почтение, то сегодня он вдруг понял, что его избегают.

Запыленная дверь дормеза императрицы вдруг приоткрылась, и оттуда высунулась голова графа де Сегюра, который сегодня удостоился чести составить компанию Екатерине и побыть при ней в должности дорожного собеседника:
— Monsieur le capitaine, l'impératrice m'a demandé de donner le gouverneur de Koursk s'attendre Sa Majesté pour le déjeuner d'aujourd'hui, et que Sa Majesté n'a pas délibérément fin! 
Резанов склонился в вежливом поклоне, скорее, более для того, чтобы скрыть свое раздражение, нежели из почтения, и ответил нарочито громким голосом в надежде, что его слова достигнут также и державных ушей:
— Bien sûr, monsieur le comte, dire al Sa Majesté que nous quitter dans cinq minutes! 
Де Сегюр отвернулся от Резанова, как будто обсуждая с кем-то полученную информацию, а затем, ни слова более не говоря и даже не обернувшись, скрылся в дормезе, захлопнув за собой дверцу кареты.
«Хороши французские манеры!» — Резанов был взбешен. И больше всего он был взбешен на самого себя. За то, что он — дурак, холоп, пыль — посмел надеяться, что в результате своих подвигов будет замечен и выделен из многотысячной толпы других! Да как он мог, в самом деле?!
Теперь, когда его таким обидным образом поставили на место, Резанову и в самом деле стало казаться, что все его мечтания не имели под собой никакой почвы. Николя попытался взять себя в руки, развернулся и окинул взглядом двор. Свежих коренных пристегнули к дышлу императорского дормеза, осталось только добавить пристяжных, которых дворня пристраивала с двух сторон к повозке. Всем остальным экипажам с более легкой упряжью лошадей уже заменили. Поезд был готов к отправлению. Резанов одним махом вскочил в седло.
— По коням! — скомандовал он негромким голосом, и команда его, на все лады многократно повторенная сержантами и есаулами, понеслась по рядам верховавшихся гвардейцев и казаков.
Меньше чем через пять минут гигантский экипаж Екатерины тронулся с места, а за ним потянулись и все остальные повозки царственного каравана. Надвинув шляпу на глаза, Николя всадил шпоры в бока расслабившегося было жеребца и пулей вылетел со двора. Казалось, что лошадиный галоп, к которому он стал уже привыкать за последние пару недель, был единственным состоянием, когда он мог привести в порядок свои лихорадочно скачущие под стук копыт мысли.

Уже смеркалось, когда поезд императрицы въехал на мощеную центральную улицу губернского города Курска. Несмотря на поздний час, улица была запружена праздным людом, огласившим воздух криками ликования. Но царская кавалькада, не задерживаясь и даже не снижая скорости, прогрохотала прямиком к дому губернатора. Там, на ступенях довольно внушительного дома, застыв в почтительном ожидании, уже давно выстроилась вся знать города. Кавалергарды оцепили площадь. Лейб-гвардейцы Резанова спешились и выстроились в линию по обеим сторонам красной ковровой дорожки, ведущей от ступеней дворцовой лестницы к предполагаемому месту остановки царской кареты.
Величаво покачиваясь на своих гигантских рессорах, под хлопки кнутов разгоряченных ездой кучеров дормез остановился в точно предназначенном для него месте. Лакеи приставили обитые красным бархатом ступеньки. Наконец дверца кареты распахнулась. Площадь погрузилась в молчание. Измайловские гвардейцы взяли на караул. Николя на правах капитана личной охраны императрицы сделал шаг вперед и протянул руку.
Из кареты сначала выскочил граф де Сегюр, затем вылез Державин… А за ними — Николя так и застыл с протянутой рукой — на землю спрыгнул разрумянившийся то ли от долгой езды, то ли от чувства собственного величия Платон Зубов.
Первые доли секунды Резанов его даже не признал. На Платоне красовался новый темно-синий мундир флигель-адьютанта. От золоченых эполет гроздями свешивались блестящие аксельбанты. Белые рейтузы, обтягивавшие стройные ноги Платона, были заправлены в черные ботфорты. Зубов развернулся, картинно припал на одно колено и выставил руку, грузно опершись на которую на ступеньки шагнула императрица.
Площадь в ту же секунду огласилась восторженными криками. Все пришло в движение. Генерал-губернатор с традиционным караваем хлеба с солью, окруженный дворянством и знатными людьми города, склонился в глубоком поклоне. Над Курском поплыл церковный перезвон. Казалось, народному ликованию не будет конца. Екатерина, опираясь на руку Платона с одной стороны и де Сегюра — с другой, тяжело спустилась со ступенек лестницы и величаво поплыла в сторону губернаторского дворца.
Резанов ничего не видел и не слышал. Ему казалось, что он вновь находится в каком-то фантасмагорическом бреду. Кровь пульсировала у него в ушах, перед глазами плыли разноцветные круги. Все напряжение последних двух недель, весь адреналин, который бурлил в его крови и который поддерживал его все эти дни, вдруг, как воздух из лопнувшего пузыря, стал оставлять его. Наверное, Николя потерял бы сознание, если бы не ощутил резкий тычок под ребра.
— Резанов! Николай Петрович! Николя, да что с вами, милейший, на вас лица нет! — Над Резановым возвышалась долговязая фигура Державина. — Возьмите себя в руки, капитан! Я просил, чтобы квартирмейстер разместил нас в одном доме. Там и встретимся после приема у губернатора.
На Николя смотрели черные, как смоль, все понимающие и все видящие восточные глаза придворного российского поэта. И уже более тихим голосом на правах старого друга семьи Державин добавил:
— Я давненько искал случая поговорить с тобой, сынок. Да все было как-то недосуг. Так что теперича все и обсудим. И разговор у нас будет сурьезный!
И более не говоря ни слова, Державин, сам в парадном мундире, увешанном звездами и крестами многочисленных наград, пустился догонять царственную процессию.

Глава седьмая
Правила игры

Вне времени. Дворец лорда Протектора 

Лорд Протектор пытался сосредоточиться на том, что он делает, но у него это плохо получалось. Мысли его были безнадежно заняты другим. Золоченые маникюрные ножницы, которыми он подстригал миниатюрную травку в миниатюрном японском садике, разбитом в плоской нефритовой вазе, все чаще зависали в воздухе, будто повторяя задумчивость своего хозяина.
За спиной лорда в почтительном молчании стоял Найджел. Не поворачиваясь к нему и не отвлекаясь от работы, лорд Протектор наконец произнес то, что, по-видимому, не давало ему покоя:
— Ну что ж, значит, эту партию мы проиграли…
— Ну почему же, Мастер? Не совсем, — попытался как-то поправить настроение хозяина верный Найджел. — Ведь нам удалось найти микрокамеру и доказательство… э-э-э… постороннего присутствия.
— К сожалению, Найджел, это и так было ясно. Жаль агента… Ну да ладно, замену ему мы найдем. Кстати, кто там был у Екатерины в лекарях в это время? По-моему, тоже кто-то из наших?
— Да, Роджерсон…
— Ну что ж, придется обращаться за помощью к нему… Ох и не люблю я частых инициаций наших предков! Как правило, человек, которому ты вынужден открыть происходящее, затем впадает в апатию, становится безынициативным и толку от него в дальнейшем никакого нет.
— Ничего удивительного, милорд. Любой впадет в апатию, когда узнает, что ты пешка в руках каких-то мистических «игроков из будущего» и от тебя ровным счетом ничего не зависит.
— Вы так говорите, Найджел, что может показаться, будто это открытие никогда не посещало человеческие умы само по себе.
— Не знаю, Мастер, я не настолько силен в истории и философии, но, по-моему, даже знаменитая фраза «все суета…» была сказана одним из наших инициантов.
— Я не его имею в виду, Найджел. Поверьте, были и другие. Те, которые доходили до этого сами.
Найджел ничего не ответил. Было видно, что задумчиво-критическое состояние хозяина передалось и ему. По иерархии ордена Найджел носил звание командора и занимал должность чамберлена. Таким образом, он состоял исключительно при фигуре лорда Протектора, являясь практически единственным связующим звеном между ним, высшим иерархом, Гранд-Мастером ордена, и внешним миром. Самое интересное, что в своей прошлой мирской жизни Найджел был нобелевским лауреатом в области квантовой физики. Разработка принципов контроля за состоянием материи пространственно-временного континуума, которая и привела впоследствии к созданию суперкомпьютера «Эй Ай» — заглавные буквы английского словосочетания Artificial Intelligence, принадлежала исключительно ему. За это он и был произведен в ранг, максимально приближавший его по статусу к лорду Протектору.
— Зато скольких войн удалось избежать! — демонстративно бодрым тоном продолжал лорд Протектор. — Согласитесь, Найджел, есть все же у нас очевидные достижения! В альтернативном мире, который мы создаем, войн гораздо меньше. М-м-м… корректируя, скажем так… поведение нескольких горячих голов на разных этапах истории, мы создаем тот идеальный мир, о котором мечтали самые светлые умы человечества. А жизнь человека… — лорд Протектор приостановился и, прищурившись, метким движением срезал травинку, цеплявшуюся за искривленный ствол моеги.  — Что есть жизнь одного человека?
— Смотря какого человека, — задумчиво отозвался Найджел. — Да и потом, что есть история без войн? История человечества — эта история войн.
— То есть вы продолжаете утверждать, что невозможно создать идеальный мир, в котором не будет места конфликту?
— Не знаю, Мастер, я не философ, я ученый. Основной метод познания мира, который я… э-э-э… исповедую, — это обнаружение фактов, на основании которых я выстраиваю свои дальнейшие предположения о том, как устроен мир. Факты истории и мой личный опыт говорят мне, что человек создан убивать. Это самое незащищенное, с точки зрения животного мира, создание, которого, по-видимому, чтобы дать ему шанс выжить, Провидение наделило настолько испорченным сознанием агрессора, что, мне кажется, изменить что-то в истории человечества можно, только начав с изменения генетического кода самого человека.
— Тут вы правы, Найджел. Только прошу вас, не надо называть дизайнера этим примитивным словом из нашей с вами прошлой жизни — Провидение. Это уводит нас в сторону от истины, которая нам открылась.
— Что вы имеете в виду, милорд?
— То, что мир есть творение Великого Инициатора, Найджел. Он инициировал и нас с вами к решению задач мироздания! Мы Его руки, Найджел!
— Вот именно, Мастер, что руки! И нам никогда не встать вровень с Его сознанием.
Лорд Протектор с интересом посмотрел на своего помощника.
— Браво, Найджел! Прекрасный аргумент! Только вы опускаете одну важную составляющую любого движения вперед — терпение! Посмотрите, ведь удалось же нам получить ту величайшую возможность, за обладание которой наши братья тысячелетиями подвергали себя опасности. Веками лучшие умы человечества бились над разгадкой тайны «философского камня». Но только наш век родил ответ. И кто бы мог подумать, что ответ этот лежал в области вашей науки! Как перемещаться не только в пространстве, но и во времени! Оказалось, ответь на этот вопрос и — все, больше ничего не надо. Вот она, истинная панацея от всего! Начиная от возможности полного контроля финансов и заканчивая корректировкой самой Истории. Жаль только, что деньгами человек никогда не насытится… Кстати, а вы никогда не задумывались, Найджел, почему?
— Запросы растут? Вкусы меняются? — предположил Найджел.
— Да бросьте вы! Какие запросы?! В мире всегда было достаточно людей, которым деньги как таковые были не нужны. Деньги не есть эквивалент богатства, Найджел, деньги, если хотите, есть эквивалент энергии! Они заряжены энергией! Они живут своей собственной жизнью и сами выбирают своего носителя в материальном мире. Мы порой удивляемся, почему подчас богачи — люди таких низких моральных ценностей, стоящие на самой низкой ступени духовного развития? Да потому, Найджел, что деньгам такими людьми легче управлять!
Найджел усмехнулся:
— Вы так образно выражаетесь, милорд, что кажется, будто деньги действительно ведут свою собственную, отдельную от нас жизнь.
— Можете в этом даже не сомневаться, Найджел. Именно поэтому все великие «просветленные», начиная от Заратустры и Будды и заканчивая Христом, призывали в первую очередь освободиться от власти денег. Просто они не могли это объяснить, не существовала еще ваша наука, Найджел, которая могла бы описать этот феномен. Ибо не сами деньги овладевают человеком, а их сокрушительная энергия!
— Ну почему же, милорд! Не всегда сокрушительная… Бывает, что и созидательная… — неуверенно вставил Найджел.
— Любое созидание, Найджел, есть в начале разрушение. Пока не разрушишь старое, новое не построишь. И наоборот!
Найджел несколько задумался, видимо, по привычке сразу же проверяя слова Мастера на опыте, пусть и воображаемом.
— Хм… может быть, — в конце концов согласился он.
— Но главное, и в этом ответ, — вновь донеслись до него слова лорда Протектора, — человек — это игрок. И во все времена человечество создавало себе идеальное поле для игры. Причем игрок он очень азартный. Наверное, это вписано в наш генетический код. Ведь даже война, Найджел, это, по сути дела, — игра, где ставка больше, чем сама жизнь!
— Ну почему же игра?! У войны, как правило, есть вполне определенные цели…
— Например?
— Например, территориальный захват, или обогащение за счет соседа, или, наконец, перераспределение зон влияния…
— Вот именно, Найджел, и здесь я бы уточнил — перераспределение зон «экономического» влияния! Помните об энергии денег!
— Ну да, для того же самого обогащения наций.
— Нет-нет, Найджел. Тут вы повторяете грубейшую ошибку! Не наций, Найджел, а индивидуумов! Да-да, отдельно взятых индивидуумов, которые, сконцентрировав в своих руках неограниченные богатства, то есть энергию, которая их питает, ведут самую захватывающую игру всех времен и народов — управление миром! Вы только представьте себе, Найджел! Вы создаете страны и правительства, вы свергаете или меняете режимы, с интересом наблюдая, какое это окажет воздействие. Вы невидимы и вы вездесущи, вы — бог, Найджел! В том утилитарном, упрощенном смысле этого слова, который веками вбивался в головы темным массам. От подобной игры невозможно оторваться. Нет, что ни говорите, Найджел, а человек — игрок, и эту информацию пытались до нас донести предки. Правда, послание было зашифровано. Но какой шифр, Найджел!
Лорд Протектор наконец отложил свои ножницы и вернулся к столику с шахматами. На лице его отразилась неподдельная любовь.
— Вы знаете, что самое гениальное в шахматах, Найджел?
— Что?
— Дебютные ходы просчитать можно, а вот эндшпиль — никогда! И это, мой друг, лежит в основе любой теории игр.
— Вы имеете в виду, что конец игры не зависит от начала?
— Я имею в виду, что практически на каждом этапе игры существует несколько вариантов ее продолжения. Абсолютно так же, как и в жизни, мой друг. И теперь, когда мы победили само Время, когда у нас в руках сам Хронос — этот таинственный и безмолвный бог олимпийского пантеона, — мы наконец можем подняться над Пространством-Временем и взглянуть на него как на шахматную доску в ее высшей и бесконечной конфигурации!
— Так в чем же заключается миссия нашего братства?
— Выжить, Найджел. Ибо когда поле создано и фигуры расставлены, за игровой стол садятся избранные! Вы, кстати, никогда не задумывались, Найджел, почему честь открытия пространственно-временного перемещения оказалась именно у нас в руках? Вот то-то и оно! И теперь мы можем наконец начать тонкую селекционную работу по созданию идеального мира.
— Но как вы знаете, милорд, мы опять оказались не одни! Что вы на это скажете?
— Я не скажу, а повторю: мы должны выжить! А значит — победить!
— Значит, опять война, Мастер! Именно это я и имел в виду. Видите, пока существует человечество, будут существовать и войны! И я сильно сомневаюсь, что когда-нибудь будет по-другому…
— Сомнение, мой друг, вот то, что отличает «человека разумного» от «пресмыкающейся твари», верящей в религиозные чудеса. Сомнение, как это ни покажется странным, и создало этот мир. И Великий Инициатор есть Великий Сомневающийся. Он создал мир именно с целью разобраться в целесообразности совершаемого. И наделил свое высшее творение вечно вопрошающим сознанием, чтобы, балансируя между Разумом и Безумием, получить Великий ответ на Великий вопрос!
— Какой вопрос, Мастер?
— Зачем?
— Просто мне хотелось бы знать, к чему мы…
— Это я отвечаю на ваш вопрос, Найджел! Великий вопрос, ответ на который вы хотели услышать, есть «ЗАЧЕМ?» Зачем был создан мир?!
В этот момент из тени выступил человек. Его фигура была скрыта длинным серым монашеским балахоном. Собеседники как по команде повернулись и молча уставились на вошедшего. Входить без предупреждения позволялось только в одном случае…
— Что, опять?! — с плохо скрываемым раздражением воскликнул лорд Протектор.
Человек молча кивнул.
— Когда?
— Пять минут назад, Мастер. Санкт-Петербург, Россия…
— Черт бы побрал этих русских! Мало того что они, как всегда, нарушают правила игры, но они еще, не ровен час, навлекут на нас катастрофу вселенского масштаба! С этим надо кончать…
— Так точно, Мастер, — невозмутимым ровным голосом повторил человек. После чего, несмотря на монашеский вид, по-военному развернулся и вышел из залы. Найджел лишь глубоко вздохнул.

Глава восьмая
«Самоволка»

1825 год, 13 декабря. Санкт-Петербург. 
Дом Российско-Американской компании 

Временной портал открылся там же, где и в прошлый раз, — на Сенатской площади, рядом с Медным всадником. Как и полагалось по инструкции, Дмитрий присел, как бы приготовившись к бегу. Он прекрасно помнил, как в Калифорнии чуть не угодил под копыта жеребца. Если бы не Марго, то неизвестно, чем бы все закончилось. Но тогда он еще не знал, как нужно правильно группироваться. Именно эта позиция, низкого старта, давала возможность вовремя отреагировать на любые «внештатные» обстоятельства. И еще, по какой-то необъяснимой причуде человеческого сознания так было больше шансов остаться незамеченным. Когда ты, что называется, в полный рост среди бела дня материализуешься из воздуха, в бело-синем сиянии, на глазах у стороннего наблюдателя, то, как правило, этого наблюдателя потом приходится долго лечить, а то и просто стирать это событие из его памяти. Возня, одним словом. А вот «выход» из позиции приготовившегося к забегу атлета даже на глазах у наблюдателя, как ни странно, воспринимался более спокойно. Дмитрий не до конца понимал это — плохо слушал объяснения на лекции, но факт оставался фактом. «Человек что-то искал на земле, а я его не заметил…» — в один голос утверждали многие «случайные» очевидцы, которых не единожды и в разных эпохах тщательно опрашивали специалисты ХРОНОСа, отрабатывавшие правила перехода.
Дмитрий прекрасно помнил тот день, 15 декабря 1825 года, когда он шел этим же путем. Было это на следующее утро после восстания. Уж больно ему хотелось тогда разобраться и понять, что же произошло с восстанием декабристов? Что пошло не так? Дмитрий хотел предупредить Рылеева, правителя канцелярии Российско-Американской компании, о грозных последствиях, которые его ожидают. Но опоздал, и спасать чуть было не пришлось его самого. Рылеев уже был предупрежден за день до этого самим Синицыным. Дмитрию тогда ничего не оставалось, как только тупо хлопать глазами.
Дмитрий хмыкнул про себя. Наверное, идиотский был у него вид, когда Рылеев протянул ему современную визитку с просьбой Синицына позвонить по указанному номеру телефона. Да уж…
И вот теперь, спустя три месяца, он вновь здесь, правда, уже в новом статусе — кадета суперсекретного спецотдела ХРОНОС.
В какой-то мере ситуация повторялась. Дмитрий вновь действовал по собственной инициативе. Более того, если в первый раз им владели идеалистические помыслы полного профана, в руках у которого, как лотерейный билет, оказались невиданные возможности, или, скорее, пещерного дикаря, завладевшего суперсовременным компьютером, то сейчас дело значительно осложнялось. Дмитрий нарушал устав и прекрасно это осознавал.
Тогда после звонка Синицыну Дмитрий и Марго приняли для себя важнейшее решение, и жизнь их изменилась в одночасье. То, что последовало после, невозможно было пересказать, так же, как еще совсем недавно представить. Ну скажите на милость, кто в наше время поверит в существование Федеральной службы времени?! Созданной якобы для того, чтобы корректировать «разрывы на полотне временного пространства и пресекать попытки хронотерроризма». А как вам такая фраза из устава ФСВ: «Одной из первоочередных задач и целей деятельности ФСВ является пресечение попыток реконструкций исторических событий, умышленных или случайных, ведущих к возникновению возможных катастрофических последствий для естественного пути исторического развития народности, нации или государства»?
Для большинства населения это просто ничего не значащий набор слов. Правда, это большинство никогда об этом ничего и не узнает.
«Нет, ВСЕ население никогда и ничего не узнает. Ни о существовании ФСВ — это ж надо, названьице подобрали, не могли что-то получше придумать, ни о людях, которые там работали, работают и будут работать. Получается, что нас как бы и нет вовсе, — усмехнулся про себя Дмитрий. — Так что и с названием париться вроде как и ни к чему».
К тому же, как теперь уже знал Дмитрий, название никто специально и не выбирал. «Федеральная» — потому что и есть федеральная, раз подчиняется непосредственно президенту. «Служба» — и есть служба, а как ее еще назвать? Ну а что «Времени» — так это для дополнительной конспирации. Бог его знает, что имеется в виду. Может, это как раз те ребята, что ремонтируют часы на Адмиралтействе или Петропавловке, а то и на самой Спасской башне? Мало ли что может быть! Хотя трудно придумать что-то еще, что могло бы прозвучать для современника более бредовей, чем «путешествие во времени».
Таким образом, получалось, что тайна ФСВ, как бы странно это ни казалось, охранялась самой сутью деятельности, которую она осуществляла.

Глава девятая
Перестановки

1787 год. Курск 

Бой напольных часов вывел Резанова из задумчивости. Десять утра. Уже час, как он стоит в полной неподвижности на фоне пунцовой драпировки, которой были отделаны стены просторной гостиной в доме курского губернатора. В связи с приездом императрицы ее спешно переоборудовали в залу для приемов. Посреди залы был поставлен письменный стол, за которым разместилась государыня. Чуть позже к ней присоединился де Сегюр, который был допущен в тот день созерцать «святая святых» в действии — как вершится управление огромной империей самодержицей всероссийской.
Однако начинать «присутственный день» императрица сегодня не спешила. При почтительном молчании окружающих Екатерина дописывала какое-то письмо. Рано утром из Петербурга прибыл граф Безбородко, и задержку, не без оснований, связывали с его приездом.
Граф Александр Андреевич Безбородко, так же, как и императрица, просыпался рано. Но вовсе не потому, что рано укладывался. Граф любил гульнуть и слыл известным волокитой за танцовщицами придворных театров. Так что ранними отходами ко сну Александр Андреевич похвастаться не мог. Просыпался же он спозаранку по причине подагры да этих самых сердечных дел, которые были единственной слабостью всемогущего канцлера. Частенько они ввергали его в умопомрачительные траты и приводили к таким конфузам, что о его похождениях при дворе ходили многочисленные анекдоты.
Граф был одинок, владел несметными богатствами, которыми за верную службу осыпала его Екатерина, а о его влиянии и положении в обществе и говорить не приходилось. Поэтому отказа ему от молоденьких актрисок, несмотря на почтенный возраст и не самую грациозную стать канцлера, быть просто не могло. Иногда Александр Андреевич так переутомлялся, что и вовсе спать не ложился, представая утром пред глазами матушки-государыни, лишь тщательно умывшись да обдавши парик пахучей французской водой.
Деньги на увеселения граф тратил исключительно свои, что не раз из-за навета «доброжелателей» было императрицей тайно проверено, и потому Екатерина на все это смотрела сквозь пальцы, часто говаривая: «Я ценю своего канцлера за другие материи».
Остальной же двор, изможденный бесконечными полуночными балами, банкетами и адюльтерами, просыпался поздно. Поэтому к исполнению государственных дел в присутствии своих министров и кабинета императрица обычно приступала не ранее девяти утра. К удивлению многих, такой же распорядок сохранился и во время ее крымского путешествия. Когда же Екатерина никого не принимала — по причине ли переезда или из-за отсутствия просителей, она либо писала письма своему любимому корреспонденту, французскому философу Дидро, коего еще и поддерживала материально, либо сочиняла очередную пьесу для дворцовой мистерии, которую потом отдавала в стихотворную обработку Державину. Кстати, Гавриил Романович, как придворный поэт, тоже частенько составлял императрице компанию в утренние часы. Будучи человеком чрезвычайно организованным, привыкшим к военной дисциплине, он поднимался даже раньше Екатерины, особенно в крымской поездке, куда отправился в числе ее приближенных с заданием воспеть в очередной оде сей героический поход.
Несмотря на скорый приезд государыни в столицу, Безбородко неожиданно получил от нее срочное послание, доставленное среди ночи запыленным гонцом. Государыня предписывала канцлеру «не медля, пуститься ей навстречу в связи с делом государственной важности и не терпящим проволочек!»
В ту же ночь Александр Андреевич спешно выехал из Петербурга. Единственное, о чем он позаботился, — отправил со своим секретарем записку с вручением лично в руки его сиятельству князю Николаю Ивановичу Салтыкову, наставнику великовозрастного цесаревича, с уведомлением, что он, по всей видимости, остается «на хозяйстве» в связи с его, Безбородко, спешным отъездом «по велению государыни-императрицы».
Как раз в Курске Безбородко и встретил Екатерину.
Было около семи утра, когда Александр Андреевич, не совсем еще выспавшийся после дальней дороги, а посему не в самом приподнятом настроении, доложил Захару Константиновичу о своем прибытии. На что камердинер лишь кивнул и, коротко бросив: «Вас ожидают, ваша светлость», проводил Безбородко в личные покои Екатерины.
Александр Андреевич догадывался о причине столь поспешного вызова к императрице. Наделенный энциклопедической памятью и тонким чутьем царедворца, он был уже полностью готов к возникшей при дворе новой ситуации, последствия которой пока никто, кроме него, не мог предвидеть. Даже вездесущий двор не вполне еще осознал происшедшее, к тому же далеко не все последовали за императрицей в этот вояж. Таким образом, в «ситуасьён» были посвящены только самые приближенные к государыне. Но, несмотря на клятвы «держать все до поры до времени в тайне», о возможных предстоящих перестановках стало известно в Петербурге в первую очередь канцлеру, имеющему хорошо налаженную сеть осведомителей, на которых он не жалел средств.

Александр Андреевич сидел молча, как всегда ожидая, когда императрица соизволит выйти из задумчивости. Екатерина рассеянно помешивала золотой ложечкой давно остывший кофе. Безбородко прихлебывал пухлыми губами горячее козье молоко с медом. Расшалившаяся подагра, к которой за время недельной гонки присоединилась еще и язва, не позволяла канцлеру расслабиться.
— Говоришь, у Салтыкова служит… — наконец медленно произнесла Екатерина.
— Так точно, матушка, — с готовностью подхватился Безбородко, — не то чтобы служат-с, а, скорее, приятельствуют. А посему присматривают за земельными угодьями фельдмаршала. Вице-губернатору, коим Александр Николаевич Зубов являются, оно сподручней сие осуществлять, как вы понимаете… Да… А вообще-то род Зубовых старый, от боярина царя Ивана Третьего пишутся… Не бедствуют… Да и кто ж у нас в губернаторском чине бедствовать-то будет? Никак нельзя-с, да… Окромя Платона Александровича, Александр Николаевич еще троих сыновей имеют-с — все кавалергардами служить изволят. Старший состоит в чине полковника-с, средний — секунд-ротмистром, а младшенький, Валериан Александрович, — подпоручиком-с… Да…
— Это я люблю, когда служат… Это я люблю… — задумчиво отозвалась императрица.
— Еще три дочери есть. Екатерина, Анна и Ольга… Старшая Ольга Александровна слывет отменной красавицей. Говорят, кто увидит ее стать однажды, так потом долго не в себе-с… Да…
— Какая Ольга Александровна? — вдруг встрепенулась императрица.
— Зубова… Ольга Александровна Зубова, о семье коей я вам излагать имею честь, матушка.
Безбородко удивленно посмотрел на императрицу. Что-то ее явно беспокоило. Екатерина, как и всегда, слушала внимательно, но думала о чем-то еще.
— Скажи, Саша, а как Платон Александрович в походе-то оказался?
— Тут, матушка, интересный случай имел место быть. Платон Александрович в походе-то никак не должны были быть-с. Полк-то его вас в Царском Селе дожидается… Да… Да только Платон Александрович с донесением якобы отправлен был… в кавалергардскую роту, вас сопровождающую… Аккурат за два дня до инциденту и прибыли-с… Да…
Императрица вдруг отставила чашку с кофе и повернулась к Безбородко.
— Ты на что, Саша, намекаешь? — нахмурилась она.
— Господь с вами, государыня, — Безбородко поперхнулся молоком, — ни на что я не намекаю. Докладываю все как на духу, как ваше величество приказать изволили…
— Да ладно, знаю я тебя! Ты ж напрямую-то, может, и не скажешь, а подведешь все, подашь так, что и задумаешься… Говоришь, отец с Салтыковым дружит…
— Так точно, матушка. А фельдмаршал Салтыков нынешнего-то светлейшего не очень жалуют-с…
— Да знаю я… — Императрица раздраженно отмахнулась.
Отношения князя Николая Ивановича Салтыкова с генерал-фельдмаршалом империи Потемкиным были, прямо скажем, натянутые. Об этом знали все, знала и Екатерина. Салтыков принадлежал к древнейшей ветви царских сановников еще с допетровских времен. Род настолько тесно переплелся с царствующим домом Романовых, что отделить один от другого можно было только, что называется, с кожей. Екатерина и не пыталась. Она уважала Николая Ивановича и за заслуги перед Отечеством — одно только усмирение пруссаков чего стоило, и за личные качества. Уважала настолько, что доверила ему после смерти Панина наставлять цесаревича. Что же касается Потемкина, то государыня понимала, насколько ревностно может относиться Салтыков к его возвышению и нынешнему превосходству. Понимала, но ничего сделать не могла. Потемкина она любила.
— За два дня, говоришь, прислали… С пакетом! Ну что ж, знать, так тому и быть!
Императрица хлопнула ладонью по столу. Она привыкла к борьбе древнейших аристократических фамилий за влияние при дворе. Более того, считала это вполне естественным. А в борьбе, как известно, все средства хороши. И то, что Платон, по-видимому, был ставленником «партии Салтыкова» и потому оказался «пред державные очи», на самом деле мало что меняло. Да и выпавшим на его долю случаем малой явно воспользовался отменно!
— Ты, Саша, вот что. Старика Зубова-то с дочерьми в столицу переводи. Да обставь все по-умному, как ты умеешь… Платона Александровича двору представим уже по моем возвращении. Не хочу я, чтоб от дорожного инциденту цепочка тянулась… Нехорошо это. Там были свои герои… Правда, что теперь нам с ними делать, я не очень понимаю… Ну да ладно, разберемся как-нибудь… Ты смотри, чтоб слухи раньше времени не поползли… Хочу, чтоб официально с Платоном Александровичем мы в Петербурге повстречались.
Утреннее кофепитие явно заканчивалось. Пора было браться за дела.
— Как изволите, матушка, — поклонился, привстав, Безбородко. — Воля ваша, как скажете, так все и будет.

Глава десятая
Дом на набережной

1825 год, 13 декабря. Санкт-Петербург. 
Дом Российско-Американской компании 

Дом Российско-Американской компании был виден издалека. Он являлся одним из самых внушительных зданий в этой части набережной. Если, конечно, не считать дворца графов Чернышевых, недалеко от которого Николай Петрович Резанов, не без умыслу, присоветовал дирекции компании откупить особняк. Предприимчивый Резанов спешил перевести главное управление компании из Иркутска сюда, в столицу, поближе к трону, поближе к власти.
Дворец графов Чернышевых стоял на том самом месте, где позже будет построено красивое, но несколько холодное здание Мариинского дворца. Рядом, на углу Мойки и Вознесенского проспекта, был разбит небольшой сквер, который отгораживался от подъездной аллеи, ведущей к парадной особняка, изящной чугунной решеткой. В девятнадцатом веке в особняк Российско-Американской компании можно было попасть как со стороны Мойки, так и со стороны проспекта.

В который раз Дмитрий проделывал этот путь… И во сне, когда из глубин подсознания всплывали образы, вызванные обрывками недодуманных мыслей и случайно оброненных фраз, и наяву, когда он перебирал в голове события того дня… От Сенатской площади к Синему мосту, а затем направо, к двухэтажному особняку в стиле русского классицизма…
Откуда, черт возьми, взялась эта фраза про «русский классицизм»? Наверное, из какого-то туристического проспекта. «Непонятно только, почему я так реагирую именно на это место, именно на эти события и именно на этот конкретно взятый адрес? Ну, хорошо, в первый раз еще могло бы так биться сердце, но сейчас-то что?»
Тем не менее Дмитрий знал, почему. Ему трудно было выразить ответ словами. Это было что-то вроде чувства, которое испытываешь к месту своего рождения, или, в случае Дмитрия, перерождения. Именно здесь вся его жизнь, все его помыслы, все его стремления развернулись и отправились совершенно в другом направлении.
Нечто подобное он, наверное, будет испытывать и на том далеком калифорнийском берегу, где «провалился» в прошлое. И откуда, собственно, и начался этот его «новый путь». Наверное, когда он там окажется вновь, его будет также потряхивать, как сейчас. Где-то на уровне подсознания Дмитрий был уверен, что именно так оно и случится.
И все же это место в Санкт-Петербурге было для него абсолютно особенным. Если там, в Калифорнии, все было необычно, фантастично и происходило как будто не с ним — словно он следил за событиями из зрительного зала, то здесь все было каким-то… родным, что ли. Своим и в то же время безнадежно ушедшим. Как поезд, который отошел от перрона, безвозвратно увозя все самое любимое и дорогое. Ты еще машинально улыбаешься, бодро машешь рукой, стараясь хоть как-то поддержать смотрящие на тебя глаза, полные отчаяния, а сам только и мечтаешь, чтобы поезд поскорей скрылся и ты, наконец, смог дать волю нахлынувшим чувствам.
Вот она, безвозвратно ушедшая эпоха! Канувшая в Лету Россия! Поскрипывающий на морозце под ногами чистый снежок. Улыбки случайных прохожих, с обязательным полупоклоном и поднятием шляпы или поднесением руки к козырьку. Взаимные расшаркивания и уступка дороги…
«В общем-то, — грустно усмехнулся про себя Дмитрий, — это вряд ли можно назвать „своим“. Никакого отношения эти люди к моей России не имеют. Разве только что живут на том же пространстве…»

Было около пяти часов вечера. Повсюду уже зажигали светильники. Стояло морозное воскресенье 13 декабря 1825 года. Точнее, оно уже обреченно валилось в свое бесславное прошлое. Больше его никто не вспомнит. День завтрашний навек сотрет его из отечественной памяти, ибо именно завтрашнему дню было уготовано судьбой стать днем особенным.
— Блинцов, барин, отведай! С пылу с жару!
Дмитрий от неожиданности вздрогнул. Молодой парнишка в зипуне и в шапке из меха неопределенного животного смотрел на Дмитрия и широко улыбался беззубым ртом. «Что ж это у тебя, малый, рот-то беззубый, — вдруг подумал Дмитрий. — Молодой же еще?»
— Так то мне тятенька повышибли-с, барин!
Дмитрий даже не заметил, что произнес вопрос вслух. Это его немного расстроило.
«Что это со мной, в конце-то концов! Надо взять себя в руки. А то так и под машину угодить можно… Тьфу ты, черт! КЛИМОВ! БЛИН! Какая машина?! Проснись!..»
От чехарды мыслей и нахлынувших чувств Дмитрию действительно стало не по себе. «Надо будет поинтересоваться, повышенная чувствительность случайно не симптом, сопутствующий временному переходу?»
Парнишка продолжал преданно смотреть в глаза Дмитрию.
— Э-э-э… Я это… — Дмитрий вдруг понял, что хоть он и поел только что в кафе, но с удовольствием попробовал бы блин, который протягивал ему лоточник. — Я это… сыт… Сыт я… Денег нету! — зло добавил он, чем, как обухом, остановил кинувшегося было за ним парнишку.
Лоточник некоторое время недоуменно смотрел вслед удалявшемуся Дмитрию, но несущаяся мимо повозка на санном ходу отсекла его, и вскоре Дмитрий вновь услышал у себя за спиной зазывное: «Блинцы!»

Глава одиннадцатая
Первое знакомство

1787 год. Курск 

В своем нынешнем капитанском чине Резанов вполне мог бы поставить в почетный караул любого другого из своей роты измайловских лейб-гвардейцев. Но Державин попросил его самого занять сегодня этот важный пост. Неожиданное прибытие Безбородко взбудоражило двор, и придворный поэт, пользуясь положением своего крестника, надеялся его ушами услышать новости первым. Отказать другу отца, да и своему покровителю Николя не посмел. И вот теперь он стоял за спиной императрицы с щеками, не менее пунцовыми, чем драпировка приемной залы курского генерал-губернатора.
То ли Екатерина была сегодня в плохом настроении, то ли по какой другой причине, не ведомой Резанову, но, войдя в залу, императрица даже не взглянула в его сторону.
«Как будто я мебель какая!» — сетовал Николя.
Но служба есть служба, к тому же он дал слово Державину. Поэтому капитан Резанов, стиснув зубы, решил стоически вынести все превратности судьбы, которые, словно нарочно, выстраивала на его пути капризница Фортуна.
Французский посланник демонстративно поерзал в кресле. Екатерина отложила в сторону письмо, которое писала, и посмотрела на циферблат часов.
— Начнем, пожалуй, — ни к кому особо не обращаясь, произнесла царица. — Давай там первого…
Губернатор вскочил с кресла, обежал стол и, выхватив из сафьяновой папки первое письмо, протянул его императрице.
— Что это? — спросила Екатерина, принимая лист бумаги.
— Прошение купца первой гильдии Голикова, матушка-государыня, — с готовностью доложил генерал-губернатор, кланяясь. — Считаю, что петиция сия достойна высочайшего внимания вашего величества, так как изволит являть собою, окромя резоннейшего предмета, еще и пример бескорыстнейшего служения на благо вашего величества и всего Отечества!
Губернатор сиял, как начищенный самовар, вопросительно уставившись на царицу. Французский посланник незаметно зевнул в кулак. Резанов приготовился к бесконечной череде заготовленных для иностранного гостя подобострастных демонстраций «бескорыстнейшего служения».
— Проси, — коротко бросила Екатерина.
Купец первой гильдии Иван Иванович Голиков оказался достаточно проворным мужичонкой, не слишком великого роста, с уже начавшими седеть волосами. Ему было лет пятьдесят, а то и с хвостиком. Окладистая борода в соответствии со званием и сословием была аккуратно расчесана на пробор. Из-под кустистых бровей на императрицу зыркнули черные, как угольки, чрезвычайно подвижные глазки. Он вошел, низко кланяясь и неся с собой внушительных размеров сверток. Остановившись посреди залы, он вдруг рухнул на колени и распластался ниц. Точнее, совсем уж «распластаться» ему не позволил живот, пивным бочонком выдававшийся вперед. Побарахтавшись некоторое время и не найдя дополнительной точки опоры, купец подтянул, наконец, под себя колени и так и застыл на четвереньках.
— Матушка! С величайшим почтением уповаю на высочайшее благословение трудов моих, кои имею дерзость присовокупить к деяниям на благо земли русской!
Губернатор довольно крякнул в кулак. Де Сегюр перестал зевать. Резанов с интересом взглянул на купца. Эта демонстрация любви и преданности не казалась наигранной, а, наоборот, была вполне натуральной и искренней.
— Поднимись, купец первой гильдии Голиков, — произнесла императрица. — Сказывай, в чем дело твое!
— Матушка-императрица, ваше величество, — поднимаясь с колен, начал купец, — дело мое состоит в том, что прошу я, недостойный, благословения вашего высочайшего, коим можете почтить вы труд мой, над которым без устали тружуся я и коему хочу посвятить остатки дней моих.
— Что ж за труд такой, сказывай, — покосившись на губернатора, спросила Екатерина.
— Задумал я издать, матушка, на свои деньги десятитомное жизнеописание «Величайшие деяния императора Петра Первого и история дома Романовых», кои с Божьей помощью написал я в сибирском изгнании!
В зале повисла пауза.
— Однако! — проговорила обескураженная необычным поворотом событий императрица. — Похвальный труд ты задумал! А за что ж ты в изгнании-то оказался?
— За утаивание податей, матушка!
— Это как же ты подати-то утаивал, грешник? — нахмурилась Екатерина.
— Так ведь мытарствовал я тогда, матушка! Недостойным доброго христианина делом занимался — дань, поборы и контрибуции с товарищей собирал. Лукавый и надоумил тогда незаконную марочку акцизную нарисовать. Вот мы ее потом и продавали! И с питейного продукту подати себе в карман и собирали. Но вот-те крест, матушка, за двадцать лет в Сибири той раскаялся я! Теперича честнейшую жисть веду! — Купец размашисто перекрестился три раза и поклонился глубоко в пояс.
— Истинная правда, Ваше Величество! — подобострастно склонившись, опять вступил в разговор губернатор. — Господин Голиков вновь являет собою облик примернейшего гражданина, который своей щедрой рукою жертвует на постройку в губернии храмов молитвенных и приютов для обездоленных!
«Интересно, сколько он тебе лично „своею щедрой рукой“ пожертвовал, чтобы ты тут так за него распинался?» — мрачно подумал Резанов.
— И где же труд твой? — продолжала хмуриться императрица.
Купец проворно вскочил на ноги и, подхватив свой сверток, бережно водрузил его на стол перед императрицей, губернатором и французским посланником. Развязав узел, он осторожно развернул его…
Взгляду присутствующих открылась стопка переплетенных в сафьяновую кожу с золотым тиснением фолиантов. Но не это привлекло всеобщее внимание. Тома были завернуты в тончайшей выделки шкуру какого-то неизвестного животного. Когда купец ее развернул, то оказалось, что это была не просто шкура, а умелой рукой выполненная карта. Несмотря на необычный материал, нарисована карта была очень искусно и со знанием дела. Перед взором присутствующих на обширном письменном столе вдруг, как по волшебству, раскинулась необъятная Российская империя. В отличие от многих, ей подобных, карта не концентрировалась только на европейской части империи, но простиралась далее на восток, охватывая всю Сибирь и даже уходя еще дальше, к далеким и таинственным островам Восточного океана, вплоть до самого Американского континента.
Резанов, взирая через плечо императрицы, невольно залюбовался. Но больше его поразило другое — масштаб восточных владений империи, о которых он даже не подозревал. Конечно, он знал, что Уралом отечество не заканчивается. Более того, его отец служил когда-то председателем гражданской палаты в Иркутске. И маленький Николя, как рассказывали родители, первые годы своей жизни провел в Сибири. Но он об этом мало что помнил, а когда ему исполнилось четыре года, отец вернулся в Петербург. К тому же знать — это одно, а вот так, благодаря удивительной карте этого странного купца, охватить взглядом необъятные просторы державы, Николя, пожалуй, пришлось впервые.
— Что это?! — в изумлении воскликнула императрица.
Купец сделал вид, будто в первый раз видит карту.
— А, это… Так то карта владений ваших, вплоть до поселений на островах Великого окияна и даже до Америк, матушка! Будучи еще в Иркутске, свиделся я с одним недюжинным человеком. Так же, как и я, родом он отсюдова, с нашей Курской губернии, с города Рыльска. Звать того человека Шелихов, Григорий Иванович. И вот о нем, матушка, о его усилиях и свершениях во славу вашего величества я тоже хотел поведать!
Дело принимало совершенно неожиданный оборот. На большом письменном столе в приемной курского губернатора как будто бы раскинулась сама империя. Империя, которую даже Екатерина знала достаточно поверхностно. Всю жизнь царица занималась обустройством западных и южных границ России, до восточных ее пределов руки у нее как-то не доходили. Нет, о том, что Сибирь, раскинувшись до самого Великого окияна, жила своей насыщенной жизнью, императрица, конечно же, знала из докладов своих же губернаторов. О том, что промысловый люд подошел вплотную к Американскому континенту, императрице тоже докладывали. И это, кстати, доставляло ей немало раздражения. Она помнила доклады еще бывшего губернатора Сибири Чичерина, который жаловался на проникновение вездесущих англичан в российские промысловые воды. Как «никем не сдерживаемые, а еще и потакаемые своими правительствами» пираты грабили русских добытчиков пушнины, истребляя поголовье морского бобра. Практически все губернаторы просили прислать военный флот для охраны «российских поселений и вод между Камчаткой и Америкой». Об этом, конечно, не могло быть и речи. Не то что флота, а и единого корабля, который был бы не занят в бесконечных военных баталиях то со Швецией на Балтике, то теперь вот еще и с Турцией на Черном море, не могла выделить императрица. Поэтому решение «восточных проблем» все как-то само собой откладывалось. Екатерина понимала, что совсем отвернуться от них не получится. Что, множась, они лишь усложняли ситуацию и рано или поздно обустройством российских восточных рубежей придется заняться, но… — отмахивалась в душе Екатерина, — может, все-таки не ей.
«Вот пусть потомки с этим и разбираются! А мне Европа ближе…»

Глава двенадцатая
«Лейтенант» Климов

1825 год, 13 декабря. Санкт-Петербург. 
Дом Российско-Американской компании 

Подходило к концу шумное морозное воскресенье. И проспект, и площадь, и набережная были заполнены прогуливающимися парами, ломовыми извозчиками, пролетками и каретами. Мундир лейтенанта Морского гвардейского экипажа, который Дмитрий выбрал из костюмерной академии на этот раз, отчаянно резал под мышками. Встречные господа ему кланялись. Извозчики его пропускали. Торговцы, неповоротливые в своих подпоясанных кушаками тулупах, с лотками наперевес, расступались.
Дмитрий с жадностью вдыхал морозный, непривычно чистый воздух, пропитанный совершенно незнакомыми ароматами. Дамы близоруко прищуривались за стеклами карет, наводя на него лорнетки и явно пытаясь определить, знакомый ли это офицер.
Один раз, как ему показалось, его окликнули из проезжавшего экипажа. Несмотря на то что выкрикнули «Николай Александрович!», Дмитрий прямо-таки затылком почувствовал, что обращались именно к нему. Он покраснел, хотел было свернуть в другую сторону, но, мысленно отругав себя за слабость, обернулся. Любезный господин, уже приподнявшийся в санках в вежливом полупоклоне, увидев незнакомое лицо, сконфуженно плюхнулся обратно в тулуп, притороченный к сиденью. Дмитрий ответил неловким полупоклоном. Сердце билось так, будто собиралось выскочить из груди. Причем через уши.
«Да что это я, в самом деле! Нужно взять себя в руки, в конце-то концов!»
Рука автоматически нащупала в кармане успокоительную и безмятежную поверхность айфона. Дмитрий еще раз взглянул на экран. 13 декабря 1825 года. Все правильно… Немного постояв на углу улицы, Дмитрий, глубоко вздохнув, подошел к дверям дома № 72.
В этот момент из-за угла здания показались два господина. Одного из них Дмитрий узнал мгновенно. Рылеев, а это, вне всякого сомнения, был именно он, шел под руку с каким-то офицером. К своему все более возрастающему и уже грозящему перейти в панический ужасу, Дмитрий вдруг осознал, что мундир на спутнике Рылеева был в точности как у него самого. Сам Рылеев на этот раз показался Дмитрию выше, чем во время их первой встречи, и не таким щуплым и тщедушным. На нем красовалась роскошная енотовая шуба в пол, которая была расстегнута. Выглядел Кондратий Федорович растерянным. Казалось, что он был чем-то явно взволнован.
Офицер заметил Дмитрия чуть раньше Рылеева, который в этот момент что-то ему горячо доказывал. Во взгляде офицера сквозило явное недоумение. Рылеев, увидев, что его собеседник отвлечен и более не слушает, последовал за его взглядом.
Дмитрий вдруг почувствовал, как у него по спине, не взирая на мороз, потекла предательская струйка пота. Глаза Рылеева вопросительно и строго уставились на Дмитрия. Сердце, колотившееся в ушах, почти заглушило слова, тем не менее Дмитрий услышал, как произносит заготовленную фразу:
— Кондратий Федорович, имею честь представиться… лейтенант Климов… по делам компании… с донесением. У меня к вам пакет от лейтенанта Завалишина… срочно… — выдохнул Дмитрий. «Хорошо, что выучил эту фразу наизусть», — пронеслось у него в голове.
— От Дмитрия Иринарховича?! — в один голос воскликнули офицер и Рылеев и в удивлении переглянулись.
— Так вы, сударь, никак из наших Америк будете? — спросил Рылеев, делая ударение на слове «наших».
Но, не дав Дмитрию возможности ответить, офицер вдруг задал вопрос по-французски:
— Pardonnez-moi d'impudence, monsieur, mais permettez-moi de demander, al ce que l'équipage de vous sera attribué? 
Как ни странно, но то ли под воздействием стресса, то ли еще по какой причине Дмитрий, к немалому своему удивлению, вопрос понял. Наверное, слова «пардон» и «экипаж», даже сказанные по-французски, было не трудно понять. Но отвечать, слава богу, ему не пришлось. Ситуацию спас Рылеев.
— Прошу простить меня, господин лейтенант, — Рылеев дружески взял Дмитрия под руку, — я вам не представил моего друга… Бестужев, Николай Александрович…
— Бестужев! — невольно ахнул Дмитрий.
Рылеев с Бестужевым опять в недоумении переглянулись.
— Я так много слышал о вас! — добавил Дмитрий, чтобы как-то сгладить конфуз. Фраза эта вырвалась у него абсолютно искренне и потому прозвучала вполне естественно. При этом во взгляде Бестужева, как с удовлетворением отметил про себя Дмитрий, враждебная настороженность сменилась интересом.
— Климов, Дмитрий Сергеевич… Лейтенант флота… Состою на службе в Российско-Американской компании…
Дмитрий страшно вспотел. Что и говорить, мода того времени, когда тело было стянуто корсетом, поясом, жилетом и мундиром, придавала осанке чрезвычайную подтянутость. «Но боже мой, ведь можно сойти с ума от неудобства!» — не раз жаловался Дмитрий. Тело, привыкшее к джинсам и кроссовкам, казалось, из последних сил сносило эту пытку.
— Во флоте Российско-Американской компании, как я полагаю, — усмехнулся Бестужев. Он явно замечал волнение Дмитрия, но, по всей видимости, относил это на свой счет. — На каком корабле, если позволите повторить мне свой вопрос, имеете честь служить? И поверьте, господин лейтенант, вопрос мой отнюдь не праздный. Много моих товарищей в последнее время приняли командование кораблями компании. Там ведь у вас, насколько я понимаю, уже целая Северо-Тихоокеанская флотилия…
У Дмитрия вдруг появилось полное ощущение того, что он смотрит какой-то фильм, снятый с применением суперсовременных технологий, где создается не только 3D-эффект, но даже ощущение присутствия.
«Какая, к чертям, флотилия, какие экипажи, о чем он вообще говорит? — Дмитрий вдруг разозлился. Ему страшно надоело ломать эту комедию. — Ща как нажму на айфон, и стойте тогда вы, господа хорошие, и хлопайте глазами, когда я исчезну у вас на глазах! Осточертел мне этот костюмированный бал, в котором я должен играть роль дурака!»
Но в то же время где-то на заднем плане готовившегося оставить его сознания Дмитрий понимал, что более всего он был зол на себя, за свою самоуверенность. Зол на то, что абсолютно не владел ситуацией и оказался совершенно к ней не подготовленным. «Историк хренов!»
Положение опять спас Рылеев.
— Так что же мы стоим, господа? Пройдемте, пожалуйста, в дом! — Он дернул за шнурок висящего на двери колокольчика. — Прошу пожаловать! Федор, — продолжал Рылеев уже в прихожей, сбрасывая шубу на руки лакея, отворившего дверь, — проводи Николая Александровича наверх! Ника, — Рылеев уже обращался к Бестужеву, — mon chér, поднимайся-ка ты в залу! А мы тут пока с… э-э-э… Дмитрием Сергеевичем наши дела обсудим и к вам тот же час присоединимся. Мишель твой должен быть уже там… Займите пока его сиятельство! Федор, — продолжал распоряжаться Рылеев, — мы с Дмитрием Сергеевичем ко мне в кабинет пройдем… Подай-ка нам чаю, голубчик. А то и весь самовар неси, сдается мне, разговор у нас скорым не получится.
Все произнесенное Рылеевым совершенно не походило на приказ, однако и возражений не подразумевало. Их и не последовало. Бестужев, коротко кивнув, стал быстро подниматься по лестнице на второй этаж, а Дмитрий последовал за Рылеевым по длинному коридору, уходившему в недра большого дома, справа от парадной лестницы.
В этот момент навстречу им со счастливым визгом вдруг вылетело очаровательное кудрявое создание в небесно-бирюзовом шелковом платьице, из-под которого торчали белые кружевные панталончики, и, обхватив ногу Рылеева, повисло на нем:
— ПапА!
— Настюша! — Отец счастливо улыбался, но решительно оторвал дочь от ноги. — У нас гости! Иди к мамАн, я к вам после поднимусь!
Девчушка, смешно нахмурив бровки, сделала гостю книксен и, так же стремительно, как появилась, маленьким вихрем унеслась в глубь дома. Сердце Дмитрия сжалось от невыразимой тоски. У него вдруг стало портиться настроение. Огромные напольные часы с механическим календарем, стоявшие в углу, издали мелодичным баритоном короткий и благородный звук. Дмитрий посмотрел на циферблат.
Четверть шестого пополудни 13 декабря 1825 года.

Глава тринадцатая
Неизвестная империя

1787 год. Курск 

Французский посол, открыв рот, в изумлении взирал то на карту невероятных по масштабу российских владений, то на странного мужичонку, который скромно потупился в раболепном полупоклоне.
«Что же это за нация такая? — в который раз изумлялся про себя де Сегюр. — По мелочи и украсть не гнушающаяся, а по-крупному континенты к ногам своих правителей бросающая! Поголовно темная и забитая и в то же время полна самородков с умами пытливыми, способными к самообразованию до того, что даже карты мировые на невиданных шкурах выделывает! Причем в подробностях необычайных! А в ссылке, куда за воровство сосланы, еще и энциклопедии многотомные о своих же тиранах сочиняют!» Граф тоскливо глядел на карту. Постепенно в его сердце стало закрадываться ноющее беспокойство.
Настроение Екатерины менялось к лучшему с той же неудержимостью, с какой оно портилось у де Сегюра. Горделиво приосанившись и одобрительно кивнув губернатору, который, как казалось Резанову, вот-вот должен был обмочиться от радости, императрица одобрительно поглядела на Голикова.
— А ты, Иван Иванович, не стесняй себя, сказывай, какие такие деяния совершил этот твой Шелихов? Пусть послы иностранные тоже знают, куда я ступила ногой моего народа!
Екатерина с гордостью покосилась на скисшего посланника.
— Матушка-императрица! — воскликнул Голиков. — О деяниях сего мужа достойного я знаю не понаслышке. Вот ужо двадцать лет как состою с ним в партнерстве. И вместе мы, объединив однажды наши капиталы, отправились, матушка, наперекор стихиям, расширять владения державы, тебе Господом дарованной!
— Ну уж так и «расширять», — усмехнулась императрица. — Небось о себе-то тоже не забыли!
— Никак нет, матушка! Как можно, деньги-то мы тогда не все свои вложили! Заимствовали, да премного! Надобно нам было три корабля построить, чтобы отправиться, как задумал Григорий Иванович, с двумя сотнями промышленников не куда-нибудь, а к американским берегам. Ибо было нам известно по ту пору, что у берегов этих несметное число морского бобра обитает! А шкура зверька этого, матушка, в Китае, в кантоне, до того ценится, что ежели хорошего качества их туда доставить, то большая выгода от того предприятия заиметься может! И вот отправился Григорий Иванович со товарищи и с женой своею, красавицей Натальей Алексеевной, что из знатного роду приходится, в эти земли неизведанные. И провели там долгих три года! А когда вернулися оне, матушка, то не то что мы все долги свои возвернули, но еще новых кораблей построить смогли. Ибо теперича по указанию Григория Ивановича колония наша там основалася! И стоит она на огромном острове, называемом Кадьяк. И живут там аж пятьдесят тыщ усмиренных дикарей, кои теперь с благоговением принимают, матушка, твое царственное покровительство! Дозволь, матушка-государыня, нам вместе предстать перед очами твоими, чтобы господин Шелихов, сотоварищ мой, Григорий Иванович, мог сам поведать тебе о свершениях своих.
«Хорош, ничего не скажешь, — в восхищении думал, глядя на Голикова, Резанов. — Это же надо, как красиво купчина преподнес просьбу свою!» То, что получение благословения на издание «Величайших деяний» было на самом деле лишь прелюдией к истинному прошению Голикова, Резанов теперь ни на йоту не сомневался. Всю его скуку как рукой сняло. С замиранием сердца слушал он рассказ купца о неведомых землях. Удивительными и необъяснимыми казались ему поступки этих незнакомых людей, которые в глазах его выглядели какими-то великанами. Ибо только великанам было под силу свершить такие деяния, о которых говорил купец.
«Это же надо?! Усмирить тысячи непокорных туземцев и привести их под корону империи Российской! — поражался Резанов. — Это ли не величие деяний?! Это ли не подвиг?!» Щеки молодого капитана продолжали пылать. Правда, теперь не от личных обид, а от вдруг открывшихся перед ним головокружительных горизонтов.
— Ну что ж, вези в Петербург купца своего. К декабрю управишься — приму вас перед Рождеством…
Императрица встала, губернатор, находившийся в эйфории от столь удачной первой же аудиенции, с застывшей на лице глупой улыбкой бегал от Екатерины к ее секретарю Захару, проверяя, не перепутал ли чего последний и правильно ли записал высочайший рескрипт. Де Сегюр сосредоточенно смотрел на карту.
Из мечтаний, в которые унесся Николя, наслушавшись рассказов о далеких путешествиях, — туда, далеко, на окраины земли, за горизонты бурных вод неведомых океанов, к неизведанным островам и землям, его вывел резкий голос императрицы. Он и не заметил, как зала опустела. Остались только Екатерина и Захар, который, склонившись к уху императрицы, что-то ей рассказывал, показывая на письмо.
— Какой наглец! — бушевала императрица. — Да пусть только посмеет! В кандалы, в крепость посажу! И не посмотрю на прошлые заслуги! Да как он смеет мне указывать?!
Гнев, как всегда, придал уверенности ее движениям. Императрица встала и, не оглядываясь, царственной походкой пошла к двери.
— И передай Платону Александровичу, что ему нечего бояться этого одноглазого киклопа! Хотя, впрочем, попроси его ко мне, я сама ему все объясню… Ишь ты! «Больной зуб он вырвет»! Я ему покажу аллегории! Пусть сидит в своем Крыму да помалкивает…
Императрица удалилась для полуденного отдыха на свою половину, но ее голос еще долго доносился до оставшегося в комнате Резанова.
Николя расслабился, сладко потянулся и повел затекшими от многочасового стояния плечами. К кому относился взрыв императорского гнева, он понял. Просьбу Державина он выполнил. О «новости», которая того интересовала, он ему завтра и доложит. Более Резанова ничего не интересовало. Еще несколько часов назад его одолевало чувство досады и несправедливости к нему со стороны Екатерины, которая, кстати, опять не обратила на него ни малейшего внимания. Но сейчас это вдруг перестало его волновать. Он смотрел на карту необъятных просторов России и думал о том, как смешны его чаяния и желания. Какими тщетными и мелкими вдруг показались все устремления, которые еще совсем недавно всецело занимали его! Всего несколько часов, а какими переломными они могут порою стать в жизни человека. Особенно когда ему всего двадцать три года.
В тот день из приемной залы губернаторского дворца в Курске капитан Резанов вышел совсем другим человеком. Это был не прежний Николя Резанов, а совершенно другой Николай Петрович Резанов. Впрочем, известно это было пока только его судьбе. Даже сам молодой человек этой перемены пока не ощущал.

Был еще один человек, на которого эта утренняя аудиенция у императрицы произвела неизгладимое впечатление.
На следующее утро с курьером, прямо из Курска, через Киев и Будапешт и далее через Женеву, в Париж полетела шифрованная депеша с подробным докладом о необычайной активизации России в бассейне Восточного океана и у берегов Северной Америки, с возможной угрозой для французского Индокитая и Тонкинского региона.
Людовику XVI, которому было адресовано это письмо, оставалось царствовать всего два года. Ничто не предвещало грядущих революционных событий. Впрочем, известно, что прочнее всего общественная формация выглядит непосредственно накануне своего крушения. Поэтому король, всегда недолюбливавший и презиравший, как и все Бурбоны, Россию и напуганный письмом де Сегюра, наконец сдастся на уговоры и войдет в коалицию со смертельным врагом России на ее южных рубежах — Турцией. И напрасно. На самом деле только Екатерина могла защитить его пустую голову от гильотины. Только она обладала в то время могучей армией с легендарным Суворовым во главе, способной на молниеносные карательные экспедиции, на которую бедняга король мог бы опереться в попытке сохранить свой трон. Но он принял другое решение. Ошибочное, как покажет в дальнейшем история, но неизбежное. И до Русско-турецкой войны 1787 года — седьмой по счету за последние двести лет — оставалось всего несколько месяцев.
Судьба бывает подчас равнодушна к одним и благосклонна к другим. Несмотря на то что самому Людовику XVI все еще казалось, что именно он ее баловень, судьба уже позабыла о нем. Для нее ведь нет «прошлого» или «будущего». Для судьбы время едино. Для нее звонкий стук о доски эшафота скатившейся из-под ножа гильотины головы короля уже прозвучал.

Часть четвертая
Повороты судьбы

Мудрее всего время — ибо оно объясняет все.
Фалес

Глава первая
Остановка реальности

Наше время. Накануне пространственно-временной 
Аномалии. Нью-Йорк, Манхэттен 

Как и полагалось большому и серьезному городу, Нью-Йорк свирепо гудел полуденной пробкой. Тротуары еле вмещали беспорядочную толпу народа, которая двигалась по законам хаоса — сразу во всех направлениях. Усиленным нарядам дорожной полиции с трудом удавалось удерживать людей в пределах пешеходных зон. Ситуацию сильно усложняли туристы, которых было абсолютное большинство. Спешить им было некуда, и они только путались под ногами, безнадежно выпадая из судорожного ритма горожан, спешивших по своим, чрезвычайно важным и неотложным делам. Прибавьте к этому, что эти бездельники имели обыкновение внезапно останавливаться, задирая головы и разглядывая знаменитые нью-йоркские небоскребы, припадать к фотоаппаратам, да при этом в самых неподходящих местах и в самое неподходящее время, и картина хаоса вам станет очевидна.
Впрочем, на проезжей части ситуация была не лучше. Тут мешали конные упряжки, которые двигались по своим лошадиным правилам, будто нарочно наперекор движению. С этим уж точно ничего нельзя было поделать, так как живая «лошадиная сила» пользовалась на улицах Нью-Йорка неоспоримым преимуществом.
Некоторые не в меру бойкие молодые люди делали короткие вылазки с тротуаров на проезжую часть, чтобы хоть на несколько корпусов продвинуться к своей цели. Но истерично сигналящие машины быстро заставляли их нырять обратно в свою пешеходную стихию, где их вновь поглощал людской поток.
Примерно так поступал и коротко стриженный молодой человек, который двигался по тротуару быстрой, деловой походкой, искусно выбирая моменты, когда он мог совершить рывок и обойти зазевавшихся прохожих. Выглядел он уверенно, как человек, видящий цель и привыкший преодолевать препятствия. Время от времени он поглядывал на номера домов, написанные на тентовых козырьках подъездов жилых зданий. В руке у него был пухлый желтый конверт типа «манила-энвелоп».
Достигнув цели, он вынырнул из людского потока и вошел в автоматически открывшиеся стеклянные двери одного из подъездов. Двери бесшумно закрылись за его спиной, даря живительную прохладу роскошного лобби и заодно отсекая городской шум. Чуть слышный гул кондиционеров и тихая музыка, звучащая из невидимых динамиков, говорили случайному посетителю, что обитатели этого дома к качеству жизни подходили без компромиссов.
Из-за стойки навстречу молодому человеку поднялся консьерж.
— Чем могу помочь? — изобразив улыбку, спросил страж, который пока не знал, как себя держать с посетителем.
Приветливо улыбаясь, молодой человек достал из кармана айфон и подошел к хранителю порядка.
— Мне, пожалуйста, э-э-э… — Он как будто что-то искал в аппарате, перебирая адресные файлы. Затем, вроде бы найдя нужный, улыбнулся еще шире и продолжил: — Мне квартиру номер тридцать четырнадцать, пожалуйста.
— Сию минуту… — Консьерж склонился над экраном компьютера, нашел номер телефона владельца квартиры и набрал номер на коммуникационном пульте. Из спикерфона раздались длинные гудки. Консьерж подождал некоторое время, и когда стало очевидно, что на звонок вряд ли кто ответит, театрально вздохнув, повернулся к гостю:
— Странно… Но, по всей видимости, никого нет дома…
— Что же тут странного? — удивился и не думавший впадать в уныние незнакомец.
— Ну… ничего, конечно, — несколько смутился консьерж, — просто я не видел, чтобы мистер Климов выходил из дома…
— Может, мистер Климов спустился в гараж и выехал на машине? — участливо предположил молодой человек.
— Такой вариант, безусловно, возможен, но у мистера Климова нет машины. — Во взгляде бдительного стража подъезда мелькнуло удовлетворение, как у человека, доказавшего свое неоспоримое умственное превосходство. — Так что… — начал было страж, снисходительно глядя в глаза посетителю, но договорить не успел.
В этот момент двери лифта открылись, и оттуда с неимоверно визгливым лаем вылетела болонка. За собачонкой, опираясь на палку, показалась ее хозяйка, седыми буклями редких волос напоминавшая свою питомицу.
— Добрый день, мисс Голденберг! — с готовностью подхватился консьерж, молниеносно превратившись из холодно-недоверчивого охранника в подобострастного лакея.
Повернувшись к посетителю спиной и всем видом показывая, что с молодым человеком у него более нет общих интересов, швейцар бросился к лифту. Но автоматические двери открывались и закрывались сами по себе, без посторонней помощи, и неустрашимый страж, так и не найдя себе применения, застыл в благоговейном поклоне.
А дальше произошло нечто странное.
Молодой человек, который все это время растерянно крутил в руках айфон, будто соображая, что же делать дальше, вдруг нажал на нем какую-то кнопку — и все остановилось. СОВСЕМ ВСЕ.
И старушка, и швейцар, и подпрыгнувшая было лизнуть его в щеку собачонка замерли в немыслимых в своей неестественности позах. Более того, на улице застыли пешеходы, машины, велосипедисты, конные упряжки… Казалось, застыл даже знойный, липкий нью-йоркский воздух. Застыло все. Застыло само Время.
Но только не улыбчивый молодой человек. Не выпуская из рук айфона, образовавшего вокруг него еле видимую сферу, излучавшую слабое голубоватое сияние, молодой человек достал из желтого конверта пластиковую респираторную маску и подсоединил к ней тонкий прозрачный шланг, тянувшийся от небольшого баллончика наподобие аэрозольного. Натянув на себя этакий мини-противогаз, он закрыл им нос и рот и подошел к застывшему консьержу. Спокойно отцепил от его пояса связку ключей и неторопливо направился к двери, ведущей на пожарную лестницу.

Глава вторая
«Ленка»

Наше время. Накануне пространственно-временной 
Аномалии. Нью-Йорк, Манхэттен. Квартира Дмитрия 

Оля открыла глаза. Как ни пыталась она накануне вечером задрапировать окно, тонкие, как лезвия шпаг, лучи света только что занявшегося дня пронзали комнату.
Была и еще одна причина, по которой она всегда просила Дмитрия задергивать шторы, — Оля никак не могла привыкнуть к головокружительной высоте тридцатого этажа. Со многим она свыклась в своей жизни, даже с этим странным и чуждым ей миром, но чтобы жить, паря в поднебесье, — тут уж увольте! Слабость и тошнота подкатывали от одной только мысли об этом. Куда уж там — посмотреть в окно!
Эту свою слабость ей удавалось достаточно искусно скрывать. По крайней мере, Дмитрий ни разу не обратил на ее страхи внимания, а ведь она с ним встречалась на протяжении вот уже трех недель. Но Дмитрий, как и большинство мужчин, был не очень внимателен к ее «женским слабостям». Он был более сосредоточен на своих эмоциях, чем на ее чувствах. Особенно охваченный новизной их недавно начавшихся отношений.
«Сильный пол! — усмехнулась про себя Ольга. — Слава богу, что мужчинам никогда не понять, насколько они предсказуемы и… управляемы! Ну что ж, на том и держится мир!»
Она зевнула и сладко потянулась. Вставать не хотелось, особенно в этот день, которому суждено было стать последним в их не долгом, но во всех отношениях приятном знакомстве. Правда, Дмитрий об этом Ольгином решении еще не догадывался.
Оля прислушалась. В какой-то момент ей показалось, что он не дышит. Она осторожно приподнялась на локте и наклонилась над ним. Нет, все в порядке. Спит крепко, поэтому и дыхание почти не слышно.
Дмитрий лежал, закинув одну руку за голову. Длинные локоны его старомодной прически, которые ей особенно нравились, разметались по подушке. Тяжелое ватное одеяло в шелковом пододеяльнике сползло почти до пояса, обнажив грудь и плоский живот.
Ольга провела рукой по его груди и по накачанным мышцам живота… Нет, ей нравились не только волосы… Она откинула одеяло. Нет-нет, ей ОПРЕДЕЛЕННО нравились не только его локоны… Она наклонилась и взяла губами его уже проснувшуюся плоть. Осторожно провела несколько раз языком по шелковистой поверхности кожи, налившейся новой силой, и, откинувшись, с гордостью посмотрела на творение своих рук.
Затем, стараясь почти не касаться тела Дмитрия, Ольга перекинула через него ногу и, помогая себе руками, медленно опустилась, жадно вбирая его в себя.
Оказавшись в положении наездницы, она осторожно качнула бедрами. Пришлось закусить губу, чтобы не застонать в голос. Застыв на некоторое время в этой позе и ругая себя за слабость, Оля, наконец, заставила себя приподняться и, перекинув обратно ногу, бесшумно упасть в изнеможении на кровать.
Дмитрий даже не пошевелился.
И все-таки это был риск. Несмотря на то, что по ее расчетам ему положено было спать еще как минимум час, рассчитать действие снотворного с точностью до минут было сложно. Поэтому Ольга, раздосадованная своей слабостью, решила все-таки взять себя в руки. Некоторое время она лежала без движения, пытаясь усмирить свои расходившиеся чувства.
«Я думаю, ты и так будешь помнить о своей Ленке, — наклонившись к его уху, еле слышно прошептала она. — Да и я, наверное, тоже…»
Дыхание Дмитрия оставалось ровным и глубоким.
«Ну и бог с ним! Значит, так тому и быть!» Ольга Александровна с детства не любила никаких проявлений слабости. Нахлынувшую сейчас на нее волну желания она тоже относила к «слабостям». Ей было немного жаль этого молодого еще человека, беззащитного сейчас, как ребенок, к которому она успела даже что-то почувствовать. Такого не похожего на всех ее многочисленных мужчин…
«Ну да ладно. — Ольга бесшумным рывком поднялась с кровати. — Хватит! Пора и честь знать, Ленка-цветочница! Отпущенное тебе время истекло…»
Она вспомнила, как Дмитрий в порыве страсти часто называл ее «девочкой» и потом, посмеиваясь, не раз говорил, что она ему «сгодилась бы в дочки, если бы он женился лет этак в семнадцать…»
Оля улыбнулась про себя. Ему никогда не удастся постичь всей глубины своего заблуждения. Если бы он только знал, НАСКОЛЬКО она была его старше!
«Правда, — мысленно одернула она себя, — какое это имеет сейчас значение?» Сейчас, когда ей подвластно само Время! Это ТАМ она может быть Ольгой Александровной, а здесь она всего лишь Оля… Точнее, даже не Оля, а Лена, — иногда она путалась в своих многочисленных именах, — классная и озорная девчонка!
Бесшумным движением Ольга приоткрыла полог тяжелой шторы ровно настолько, чтобы в комнате стало чуть светлей. Одеваться она не спешила. Вместо этого с кошачьей грацией стала быстро собирать разбросанные по полу квартиры свидетельства их бурно проведенной ночи. Особое внимание она уделила бокалу с шампанским, который дала Дмитрию последним и который он так и не допил. Вылив остатки, Ольга тщательно вымыла бокал и затем налила туда остатки того же вина, но уже без снотворного. Так, на всякий случай, по уже выработавшейся привычке не оставлять «следов».
Потом она вытерла руки и достала из своего рюкзака айфон. На кухонном прилавке, рядом с кофе-машиной, лежал на подзарядке точно такой же телефон Дмитрия. Ольга осторожно отсоединила его от зарядного устройства, убрала в свой, достаточно вместительный мешок, а на его место положила тот, который только что достала. Айфон включился и засветился ровным светом. Некоторое время Ольга смотрела на него. Затем нажала на кнопку выключения экрана, после чего включила его вновь. Экран работал в обычном режиме, показывая сегодняшнюю дату и почти полную зарядку батареи.
Ольга некоторое время в задумчивости смотрела на экран, потом, будто на что-то решившись, перевела айфон в режим фотокамеры и, надув свои пухлые губки и пародируя томные взгляды манекенщиц, которые видела на обложках журналов, сама себя сфотографировала. Затем сохранила фото на экране айфона как волпейпер и с интересом, как будто в первый раз, уставилась на свою физиономию.
Видимо, вполне удовлетворившись результатом, Оля осторожно положила айфон на место и направилась в душ.

Глава третья
Возвращение реальности

Наше время. Накануне пространственно-временной Аномалии. Нью-Йорк, Манхэттен. Квартира Дмитрия (продолжение) 

Дмитрий продолжал безмятежно спать в погруженной в полумрак комнате. Дверь в прихожей тихо отворилась, и в квартиру, все так же не торопясь, дыша через респиратор, вошел уже знакомый нам коротко стриженный молодой человек. Пот крупинками бисера поблескивал у него на лбу. Подъем пешком в быстром темпе на тридцатый этаж (лифт, как и весь остальной мир, оказался обездвижен) давал о себе знать.
Некоторое время молодой человек постоял в прихожей и, лишь приведя в норму дыхание, а заодно привыкнув к полумраку, осторожно двинулся вперед, пытаясь не наступать на бутылки и бокалы, валявшиеся на полу. Квартира, довольно просторная, особенно для центра Манхэттена, была типичной нью-йоркской студией, обставленной в стиле японского минимализма, с альковом, в котором и находился футон размером с небольшую вертолетную площадку. По каким-то неуловимым признакам сразу становилось ясно, что это было жилище заядлого холостяка.
Слегка искаженная респиратором мелодия, которую насвистывал молодой человек, лишь на секунду прервалась, когда он проходил мимо двери в ванную. Неторопливо оглядев блестящий под застывшими струями «манекен» и одобрительно крякнув, гость двинулся дальше, продолжая изучение квартиры.
Остановившись на кухне, он окинул помещение быстрым взглядом. Наконец, как будто увидев то, что искал, направился к кухонному прилавку. Там, рядом с кофе-машиной, лежал айфон хозяина. Отложив в сторону желтый конверт, молодой человек пристроил рядом с хозяйским телефоном свой, с виду точно такой же аппарат и, достав проводок, подсоединил один телефон к другому. Оба экрана приветливо засветились. Хозяйский уставился на гостя ликом симпатичной блондинки с эротично оттопыренными пухлыми губками. В верхней части экрана светилось имя «Дмитрий Климов».
Айфон перешел в режим синхронизации с гостевым. Зеленый бегунок, быстро пробежав положенную дистанцию, показывающую прогресс операции, исчез, и оба телефона, удовлетворенно плимкнув, вернулись каждый в свой режим. После чего молодой человек отсоединил проводок и, убрав свой аппарат в карман, осторожно, стараясь ничего не сдвинуть и ни на что не наступить, вернулся в прихожую. Оглянувшись еще раз и удостоверившись, что все выглядело так же, как до его прихода, вышел из застывшей квартиры, аккуратно притворив за собой дверь.
Ни в вестибюле, ни на улице, ни даже в мире ничего не изменилось. Все в тех же немыслимых позах изгибались старушка, швейцар и подвешенная в воздухе болонка. Молодой человек подошел к застывшей группе и, секунду подумав, переместил собачонку в положение прямо над головой швейцара. Окинув композицию взглядом удовлетворенного ваятеля, он, как перед нырянием, набрал в легкие воздух, снял респираторную маску, спрятал ее в желтый конверт и только после этого вновь нажал на кнопку телефона.
Гомон улицы, гудки автомашин и отчаянный визг приземлившейся на лысину консьержу болонки заглушили громкие проклятия спесивого стража подъезда. Все вновь пришло в движение. Сконфуженный и красный как рак швейцар ловил истерически мечущуюся по вестибюлю собаку. Скрипучим басом на консьержа лаяла старушенция, пытаясь при этом ткнуть его своей клюкой куда-нибудь пониже спины. Естественно, что в этой ситуации про молодого человека никто даже не вспомнил, как будто его и не было вовсе. По всей видимости, это его вполне устраивало. Удовлетворенно улыбаясь, он как ни в чем не бывало бодрой походкой вышел из подъезда, навстречу вернувшемуся к своей обычной суете дню.

Глава четвертая
«Ленка»

Наше время. Накануне пространственно-временной Аномалии. Нью-Йорк, Манхэттен. Квартира Дмитрия (продолжение) 

Из зеркала на Ольгу Александровну смотрела совсем еще молодая девчонка с короткой стрижкой, чуть вздернутым носиком и пухлыми губками.
«И что же тут такого особенного?» — усмехнулась про себя Оля. Она выдавила на руку немного шампуня и провела ладонями по груди. Соски сразу же затвердели. Неудовлетворенное желание, подогретое короткой «утренней гимнастикой» со спящим Дмитрием, не отпускало.
«Ну, во-первых, конечно, это…» — ее руки бережно ласкали полные груди. Это была, как сказали бы сейчас, ее «визитная карточка». Не было мужчины, во взгляде которого она не прочла бы желания уже в следующую секунду после их знакомства. Она понимала старания ее «сестер по полу» в желании увеличить эту важнейшую часть женской фигуры. Особенно в то время, когда ухищрения, о которых мечтали женщины во все времена и эпохи, пожалуй, достигли своего совершенства. Ольга понимала и жалела их. Ибо ее Бог одарил этим богатством абсолютно бесплатно.
«Ну, конечно, еще и это…» — рука соскользнула с круглого, чуть выступающего животика, и Оля довольно грубо схватила себя между ног. Несколько секунд она, закрыв глаза и сжав руку ляжками, стояла не шевелясь и почти не дыша, затем, шумно выдохнув, оперлась о стену душевой кабины. Вторая рука, сталкивая с полки тюбики с шампунями, кондиционерами и дезодорантами, нащупала кран и открыла воду.
От первых ледяных и тонких, как иглы, струй у Ольги перехватило дыхание. Но вскоре вода пошла теплей, и она с облегчением расслабилась.
«И еще, конечно, это…» — девушка провела рукой по своим полным ягодицам…
Честно говоря, она затруднилась бы и сама сказать, что на самом деле является для мужчин наиболее привлекательной частью женского тела. Знатоки скажут — все. Ну да, конечно! И все же каждый мужчина имеет свои предпочтения, и, когда наступает долгожданный момент, он в первую очередь все-таки бросается к «своим» источникам наслаждения. Уж это она знает лучше, чем кто-либо! И лучше, чем кто-либо, она научилась продлевать тот момент, который мужчины по своей природной недалекости практически на всех языках мира называют моментом «овладения женщиной». Ольга давно пришла к выводу, что на самом деле этот миг является моментом наивысшей женской власти над мужчиной. Он очень скоро проходит, этот миг. И когда опять станет мягким предмет мужской гордости, а душа его вновь затвердеет — все, стоп! С этого момента все попытки манипуляций должны закончиться. Теперь с мужчиной нужно обращаться бережно, как со стеклом. Ибо легко можно «разбить» только что созданное «творение». Не успела или хочешь что-то подправить в только что «выдутой» хрупкой форме? Ну что ж, на это тебе и даны руки, губы и язык — размягчай и «выдувай» заново очертания своей хрупкой мечты.

То ли вода пошла горячей, то ли мысли, но Оле стало жарко, и она решила добавить немного холодной воды.
«Что это со мной сегодня?» Несмотря на то что она стояла под душем, у нее даже пересохло во рту. Она чуть прогнулась, доставая сильными пальцами самые отдаленные и потайные места своего тела. Зад был у Ольги вторым ее «абсолютным» оружием. Округлый, выпуклый, как лошадиный круп, при широких бедрах, на длинных ногах, он создавал для мужчин непреодолимое препятствие. Оля это знала точно. Да что далеко ходить, Дмитрий пал к ее ногам, как она подозревала, именно из-за этого.
Оле так нравилась именно эта эпоха — время открытых одежд и закрытых душ. Здесь ей было несказанно проще завладеть мужским вниманием — ее главное достоинство не было скрыто от глаз тяжелым кринолином платья, равнявшим ее с другими женщинами. Здесь она надевала короткую юбку, сапоги на каблуках — «вот уж никогда не думала, что офицерские ботфорты войдут в женскую моду!» — и можно было считать, что дело сделано.
Именно в таком виде и прошлась она впервые перед взором Дмитрия, для верности еще и покачивая бедрами. Дело происходило в галерее какого-то «полуподвального» художника в Сохо, где Дмитрий снимал телевизионный репортаж. Судя по тому, как он вдруг внезапно замолчал, Оля поняла, что удар достиг цели.
«Это еще что за Бейонсе, Фимка?!» — услышала Ольга за спиной его вдруг осипший голос и чуть ли не на физическом уровне ощутила обжигающий взгляд на своих ягодицах.
Тот, кого он назвал Фимка, только свистнул в ответ. Смысл оброненной фразы Оля не особо поняла. Что это за штука такая, «бейонсе», она не знала. Но, судя по восхищенному тону Дмитрия, это было что-то положительное, а судя по его взгляду — связанное с попой. В любом случае придавать этому значение в тот момент было уже лишним, так как дело, ради которого она сюда пришла, было сделано. Теперь оставалось только терпеливо сидеть в баре и, стараясь не зевать, дожидаться того заветного момента, когда ее «объект» договорится с «собственным достоинством» и подойдет к ней сдаваться.

Душ с точки зрения Оли был, пожалуй, наивысшей точкой развития человеческой цивилизации. Вот по нему она точно будет скучать! Человечество изобрело великое множество удобных и полезных вещей — что правда, то правда. Поначалу, когда она только открыла для себя этот мир, ей казалось удивительным, как она могла без всего этого раньше обходиться. И все же душ занимал в ее списке «полезных вещей» особое место. Оля с сожалением выключила воду.
«Ну что, Ленка-цветочница? Пришла пора прощаться…»
Тщательно вытеревшись полотенцем, она вышла из ванной и прошла в комнату. Достав из своего рюкзака платье и парик, задумчиво окинула взглядом помещение в последний раз.
«Дура!» — вдруг шепотом выругалась Оля. Резко повернувшись, она шагнула к огромному букету цветов, который сама же и принесла накануне, и осторожно высвободила из сплетения стеблей микровидеокамеру.
«Будет что посмотреть на досуге!» — усмехнулась про себя Ольга и, убрав камеру в маленький футлярчик, сунула ее в карман своей сумки.

Глава пятая
Новые перспективы

1787 год. Курск 

На следующее утро, когда Резанов спустился к завтраку, на ходу застегивая бесчисленное количество мелких пуговиц нового, еще непривычного капитанского мундира, Державин уже поджидал его внизу.
Резанов с Державиным занимали верхние комнаты трактира, расположенного в центре города, почти напротив губернаторского дома. Все гостиные, постоялые дворы и даже частные дома, любезно представленные горожанами Курска почетным гостям императорского эскорта, были переполнены. Но Державин, пользуясь своим положением, устроился сравнительно просторно. По статусу он должен был иметь достаточно места для того, чтобы принимать гостей и своих, и заморских. Капитан Резанов, по ходатайству Гавриила Романовича, получил комнату с ним по соседству.
Под низким закопченным потолком трактира стоял тяжелый запах винных испарений, прокислых овощей и кваса. Николя не выспался и был мрачнее тучи. Всю ночь ему снилось, что он скачет по каким-то неведомым местам, по заснеженному бездорожью. Лошадь довольно часто оскальзывается, поэтому все его внимание приковано к скачке. Несколько раз Николя проваливался в пропасть. Но благодаря неимоверным усилиям и ему, и лошади всякий раз удавалось выбраться на поверхность. Николя знал только одно — он не должен останавливаться. Он обязан успеть! Успеть куда-то туда, за заснеженный горизонт, за которым садилось огромное красное солнце. Туда, куда к своему гипертрофированному страху он безнадежно опаздывал.
Молодой человек несколько раз за ночь просыпался, ворочался, но тревожный сон не отпускал. И как только он вновь проваливался в забытье, его опять настигала эта бессмысленная гонка за тем, чего нельзя было ни нагнать, ни постигнуть…

— Ну что? — первым делом спросил Державин, как только Николя уселся на лавку напротив него.
Резанов прекрасно знал, что ждал от него Державин. Старая придворная лиса, Гавриил Романович сильно интересовался личной перепиской императрицы. Исходя из этого, он пытался выстроить с ней свои непростые отношения. Часто, стоя в карауле за спиной Екатерины, Резанов поневоле ухватывал отдельные слова, обращенные Екатериной своему секретарю, или обрывки фраз. Передавая эти «обрывки» «по страшному секрету» своему добродетелю, Резанов помогал Державину лавировать в мутных и подчас неспокойных, если не штормовых, водах императорского двора. Однако сегодня Резанов решил информацию попридержать, хотя и знал, как сильно она интересовала Державина.
Вместо ответа Резанов только хмуро пожал плечами и уткнулся в тарелку с полбяной кашей, которую поставил перед ним верткий половой. Кабак, несмотря на ранний час, к великой радости хозяина, был полон. Приезжие, не имея возможности остановиться здесь на ночь, продолжали активно столоваться в столь удобно расположенном трактире.
Державин вздохнул:
— Ты, Николай Петрович, себя-то не терзай! Толку от того не шибко будет. И ошибки твоей здесь не было никакой. Ведь Бабушка у нас… э-э-э… до молодецкой компании дюже охоча! Ты погоди, остынь, вон как скоро от ранения-то оправился. Вот и погоди теперь! Фортуна тебя, раз заприметив, вспомнит и в другой. Она не любит только, когда мы не замечаем ее усилий. А тут, повторюсь, не твоя вина… Да и, как известно, свято место пусто не бывает. А у Бабушки так особливо! И на Платона Александровича не серчай! Сам же сказывал, что, ежели бы не он, неизвестно, как бы тогда дело-то повернулось. Может, уж лежал бы неживехонький во сырой земле! — Гавриил Романович не зря числился придворным поэтом. Яркие сравнения, особенно когда они так и просились к месту, он уважал. — Ты лучше расскажи мне, как аудиенция прошла и, главное, что Бабушка-то на письмо одноглазого ответила?
— О чем это вы, дяденька Гаврила?! — несколько резче, чем ему хотелось, перебил Резанов успокоительную речь Державина. — На Платона я зла не держу. Как можно? Я ему жизнью обязан! А вот при чем здесь императрица, я что-то в толк не возьму. И адвансу карьерному Платона Александровича мне нисколько не завидно, а совсем наоборот! Служба моя мне опротивела, вот что! Да и двор! Ощущение, что остановился я, дядя Гаврила! Стою и задыхаюсь от удушья, а жизнь мимо меня несется. Вон вчера слушал я, как купец про земли заморские рассказывал. Врал небось, да только не в том дело. Открылось мне, Гаврила Романович, что не только среди дворцовых прихвостней карьер свой выстроить можно. Есть и другие пути! Мы тут, как мошки вокруг фонаря, вьемся, да дальше носу своего не видим! А земля-то вон какая необъятная! Слушал я вчера купца этого и думал: «Эх, если бы к их мошне купеческой да голову б умную да державную приложить, далеко бы шагнула Россия!»
— Эк хватил, Россия! Ты на себя-то поворотись, — нахмурился Державин.
Выпад про «дворцовых прихвостней» больно уколол его самолюбие. Однако он решил на этом внимание не заострять, прекрасно понимая, что Резанов не хотел его обидеть.
— Только что сам из недорослей оперился! Двадцати трех годов еще нет, а уж в капитанском чине, да в гвардейском полку! У самой императрицы в услужении, да у светлейшего на примете! Служба, видите ли, ему опротивела! Жизнь его «мимо несется»! Ой, не гневи Бога, Николай Петрович! Ой не гневи!
— Да не хватил я, дядя Гаврила! Вы посмотрите, какими делами простой люд ворочает! Аж дух забирает! А тут на Бабушке карьер свой строить — ну нет, увольте! Не по мне сии перспективы! Вон пусть Платоха парится!
— Так ты что, мил человек, в купцы захотел податься? Дворянство свое столбовое презреть? Батюшку в могилу загнать? Ну уж нет, не позволю! — Державин грохнул по столу огромным кулачищем. Черные татарские глаза его гневно засверкали.
— Да нет, Гаврила Романыч, от дворянства я не отказываюсь и в купеческое сословие не стремлюсь. Но… Тут вот идея у меня одна появилась… Вы только не серчайте, дяденька Гаврила! Если бы не вы, не видать бы мне ни гвардейского полка, ни капитанского чина как своих ушей. Батюшка никогда бы не потянул ярма такого. За то вам до гробовой доски благодарен буду! Да только я сейчас о другом… Иное время нынче на пороге, Гаврила Романыч! Меркантильные интересы нынче во власть входят, а вы не видите. Не столбовое дворянство с царями вскоре править будут, а деньги! И пока Россия не поймет этого, так и будет в хвосте у остального мира, как старая телега, тащиться. Как осенило меня это вчера, дяденька Гавриил, так как будто снизошло на меня откровение какое, пока я купца-то этого у императрицы слушал. Империя-то ведь наша необъятная, а мы все по старинке на одном пятачке топчемся…
Державин уже с нескрываемым интересом смотрел на Резанова.
— Ну что ж, как я погляжу, ты в полку-то время даром не терял. Не только по салонам да балам, сообразно возрасту, порхал. Образовался! Похвально! Да только молод ты, Николя, и много тебе еще предстоит познать и понять. А меркантильные интересы твои еще угробят своих же производителей! Вот посмотришь! Хотя, впрочем, у Европы своя дорога, а у России, мил человек, — своя. Нету у России еще силенок торговлю-то развивать. У нас ведь купец разве только чуть-чуть лучше крепостного. Это тебе не то что в старину, русские торговые гости так аж в Индию ходили! Да посольскими правами подчас наделены были. Сейчас не то. Сейчас единицы в люди выбьются, да и то как можно подальше от столиц, чтоб по шапке не дали да не отобрали все, что летами нажить сумели. Вон как Демидовы за Уралом обосновалися… Для того же, чтоб по примеру Англии купец свободно по морям-окиянам ходил, ему сперва по своей Отчизне научиться передвигаться след. Да чтоб к ему уважение было как к человеку. А у нас, чтоб купца с дворянином уравняли, — такого никогда не будет!
Резанов молчал. Вещи, о которых сейчас вдруг заговорил Державин, никогда ранее особо его не занимали. Несмотря на то что многое из того, что говорил Державин, ему не нравилось, логика в его словах присутствовала — это Резанов должен был признать.
— Ты вот про компанию Гудзонова залива слышал? — продолжал тем временем Державин. — Так они, брат ты мой, так далеко зашли, что от короны своей аглицкой хартию на владение почти всею Америкою заполучили! А ведь это самая что ни на есть меркантильная, как ты говоришь, торговая компания. Мало того, акционером компании той, говорят, сам король состоит! Он у них, в Англии, с купецким сословием, знать, якшаться не стесняется…
Несмотря на все свои возражения, Державин втайне даже гордился своим крестником.
«А ведь молодец-то повзрослел…» — Гавриил Романович даже как-то по-новому смотрел на Резанова. Не то чтобы он сомневался до этого в его уме и способностях. Совсем наоборот. Он высоко ценил и образование Николя, в котором, кстати, принял посильное участие и о котором радел наравне с родителем его. И все же сегодня, несмотря на то что Державин старался как можно более приземлить слишком безудержный взлет резановских мечтаний, он тем не менее услышал нечто новое. Причем подобные, столь взвешенные и глубокие рассуждения не всегда услышишь от людей куда более умудренных и годами, и опытом. А тут ведь юнец еще совсем!
«Чего доброго, а-таки и впрямь далеко пойдет малый!» — удовлетворенно думал придворный поэт.
— Ну да ладно, сказывай, что там у тебя на уме, — чуть более миролюбиво проворчал Державин.
— Помоги, дяденька, по гражданской службе в департамент коммерции устроиться! — одним махом выпалил Резанов.
— Эк куда хватил, — задумчиво почесал подбородок Державин. — Так сразу и не знаю, что сказать-то тебе… Да и потом учти, в гражданской службе следующего звания порою дольше ждать приходится, чем на войне-то.
Державин, казалось, погрузился в глубокое раздумье. Николя нетерпеливо ерзал на лавке, стараясь определить по выражению лица ход мыслей своего патрона.
— Есть тут, правда, у меня одно местечко. Не совсем по коммерции, да зато с повышением и прибыльное. Титулярным асессором в палату гражданского суда поедешь? Судопроизводство познаешь. А это, мил человек, всему голова! А я тебе тем временем что-то по коммерции в столице присмотрю. Ну, что скажешь?
— А куда ехать-то, батюшка Гаврила Романыч, не томи, скажи! — Резанов аж подскочил на месте.
— Ты садись, не скачи козлом, вон люди и так на нас оборачиваются… Недалече. В Псков.
Резанов рухнул на лавку:
— В Псков?! Так ведь тож ни то ни се, Гаврила Романыч! И не Сибирь, и не столица! Что же я там, в глухомани той, делать буду?
— Ишь ты, столичный петушок! — хмыкнул Державин. — Ты еще глухомани-то не видел. Говорю ж тебе, временно! Да к тому же с повышением в ранге.
Капитанский чин Резанова при переходе на гражданскую службу напрямую переводился в ранг титулярного советника, что соответствовало девятому классу в утвержденной еще Петром российской Табели о рангах. Позиция же титулярного асессора, что в армии приравнивалось к званию майора, сулила переход в чиновники восьмого класса. Переход из девятого ранга в восьмой был одним из самых сложных в России и самых важных. Это был своего рода рубеж, после которого дальнейший подъем по служебной лестнице значительно упрощался.
«Действительно, неплохо для моих-то лет!» — должен был признать Николя. Но в этот момент в памяти совершенно некстати всплыл Платон Зубов в своем роскошном темно-синем, расшитом серебром флигель-адъютантском мундире, и кровь опять бросилась в голову Резанову.
«Как же все-таки несправедлива Фортуна!» — в который раз подумал про себя двадцатитрехлетний капитан лейб-гвардии Измайловского полка. Ну да ладно, он пойдет другим путем!
— Спасибо, Гаврила Романыч! В Псков так в Псков! Да, кстати, Платону более нечего бояться светлейшего. Императрица его уже не отдаст…
И Николя быстро поведал взволнованному Державину о сцене, невольным свидетелем которой он стал после окончания аудиенции.

Глава шестая
Откровенный разговор

1825 год, 13 декабря. Санкт-Петербург. 
Дом Российско-Американской компании 

Огонь деловито пылал в камине кабинета управляющего делами Российско-Американской компании. Дмитрий поставил чашку с блюдцем на столик. Маленькая серебряная ложечка, которой он размешивал сахар, предательски звякнула, выдав дрожание рук.
Дмитрий повертел в руках уже знакомую визитку Синицына. «Опять опоздал! Эта проклятая визитка путешествует во времени, всегда меня опережая!»
Визитка выглядела точно так же, как и в первый раз, и была прикреплена современным скотчем к листу белой бумаги. Размашистым почерком, хорошо теперь знакомым Дмитрию, было написано все то же приглашение позвонить по номеру телефона московского офиса Федеральной службы времени.
Рылеев задумчиво смотрел на пылающий в камине огонь, давая возможность Дмитрию прийти в себя. Конечно, шока, который Дмитрий испытал, когда он в первый раз увидел визитку, уже не было. Было чувство досады, раздражения и какое-то необъяснимое предчувствие тревоги.
— А вы, Дмитрий Сергеевич, совсем неплохо освоились… у нас… — произнес вдруг Рылеев. — Я ведь вас действительно поначалу принял за офицера флота нашей компании.
— Я, Кондратий Федорович, хотел на этот раз попасть к вам до прихода Синицына, да, видно, не судьба…
— Да уж, действительно… А ведь Борис Борисович ушел буквально часика за два до вашего… м-м-м… появления. Ну да! Я знаю это наверняка! Я помню, тогда часы били три часа… Боже мой, какой бесконечный день…
— Как странно, что мне все время суждено к вам опаздывать… И тогда, когда мы с вами встретились первый раз… Точнее, встретимся послезавтра. И вот теперь…
— Однако, уж наверное, не встретимся, не так ли? — все так же задумчиво глядя на огонь, проговорил Рылеев.
Дмитрий пожал плечами:
— Все-таки объясните мне, Кондратий Федорович! Если вы уже знаете, чем все закончится, то почему не отмените восстание? Не уедете, в конце концов! К чему этот маскарад завтра на площади?! Ведь вы рискуете своей жизнью, счастьем любящих вас людей!
Рылеев молча встал и подошел к окну. Уличные газовые фонари, недавнее новшество Петербурга, призрачными сполохами осветили его идеальный профиль.
— Поскольку мы с вами никогда более не встретимся, Дмитрий Сергеевич, я, пожалуй, могу вам поведать то, что я никому не позволил бы доверить… Так вот… Последние несколько лет своей жизни я отдал служению компании. Мне казалось, что дело, которое стоит перед нами, такое же грандиозное, как деяния античных героев! Подумать только — освоение нового континента! Попытка построить там новое идеальное общество, в котором не будет ни рабов, ни господ, в котором все будут трудиться на благо общества, живя в мире со своими соседями. Я думал, что нам удастся построить «Город Солнца»… Видите ли, Дмитрий Сергеевич, должен пояснить, я принадлежу к старинному братству, которое посвятило себя служению именно этим идеалам, которые выше личных благ! Я думал, что компания будет тем инструментом, который поможет осуществить нам это. Но я ошибся! На заре своего существования компания действительно могла стать тем «источником света», о котором все мечатли. Но в какой-то неуловимый момент интересы учредителей компании разделились, и главенствующее место в политике ее руководства заняли прибыли! Прошу понять меня правильно, я прекрасно понимаю, что компания есть акционерное общество и в первую очередь обязана беспокоиться о доходах вкладчиков, доверивших ей свои средства. Однако она, так же, как и живой организм, должна беспокоиться и о своем собственном благополучии. Только будучи здоровой и успешной, она сможет позаботиться о прибылях своих акционеров. Где вклады в улучшение новых территорий, в строительство укреплений, дорог, флота? Где все то, о чем когда-то мечтал незабвенный Резанов Николай Петрович, что хоть и с титаническими трудами, но все же делалось при управителе нашем Баранове Александре Андреевиче, царство ему небесное? Нет, Дмитрий Сергеевич, все пошло не туда! Беда наша в том, что мы не научились вкладывать полученные доходы в себя. Мы научились их только вытягивать и выколачивать, безжалостно эксплуатируя те богатства, которые предоставила нам мать-природа. Была бы наша воля — мы и флот не строили бы! Так и возили бы товар волокушами через всю Сибирь, пока его не разворуют или он не сгниет по дороге. Да тут без флота не обойтись — окиян кругом. А флоту нужны флотоводцы, Дмитрий Сергеевич. Вот и повелось в компанию морских офицеров нанимать! А они что тот волк, которого сколь ни корми, все одно в лес смотрит, только и мечтают о военном флоте. С презрением и чванством, свойственным нам, глядят на нас, «недостойное» купеческое сословие! Им купца с мехами в кантон возить не пристало. Постыдно! Оно, может, и так, да только вы обернитесь вокруг! Все страны для того отдельный торговый флот имеют, который купцы сами и водят. А ты, если военный офицер и битвы жаждешь, приходи к нам на фрегате да купца-то и охраняй от набегов разбойных, как то опять же в других странах заведено. А у нас что? Они в управление территориями нашими полезли! Да разве они могут управлять-то по-хозяйски? Да разве это их интересует? Отбыть срок побыстрей, выколотить из туземцев добра побольше, как оброк, к которому они с детства в деревнях своих привыкли, да и поминай как звали! А там, Дмитрий Сергеевич, народ-то не холопский, не вроде нашего. Там народ свободу превыше всего ценит, хоть и дикарь. Вот и воюем там бесконечно! И несем потому невиданные расходы. Да еще и от государства помощи никакой! Даже запрет на плавание в наших американских водах, который еще от императора Павла стоял, и тот не продлили! Раньше по закону худо-бедно могли мы оборонять наши воды, а теперь от британцев да бостонцев совсем продыха не стало. А они ведь днем торговцы, а по ночам разбойники! Бобра нашего истребляют, оружие индейцам продают, спаивают их да на нас натравливают! Да… Вот и решили мы волнениями военных-то воспользоваться, чтобы к власти пришли дружественные интересам компании силы. Да только поняли мы, что опоздали. Темные силы за восстанием стоят! Крови хотят да себя во власть! Только лозунгами о свободе прикрываются. Опять на Европу смотрят, Европой же и подначиваемые. А интересы наши на Востоке их мало занимают. А ведь Николай Петрович Резанов-то что хотели-с? Чтобы вся зона Восточного окияна, от Камчатки до Аляски, далее до Калифорнии и через Сандвичевы острова обратно к Сахалину, нашим, внутренним российским морем была! Вот где простор-то, Дмитрий Сергеевич! Вот где богатства! И ведь близки мы были к этому, ой как близки! Когда Егор Николаевич нам в корону российскую Сандвичевы острова положил. Вот было время, которое мы упустили!
— Кто-кто, простите? — как из небытия вдруг вынырнул Дмитрий.
— Егор Николаевич… Шеффер! Неужто не слыхали про такого? Ну как же! Доктор, у нас в компании на службе состоял лет семь назад. Как же вы не слышали о нем, милейший Дмитрий Сергеевич? Неужели в будущем исчезнет это славное имя со страниц истории? Ведь он же у короля Куваев, северного острова Сандвичева архипелага, присягу на присоединение к Российской империи принял! Да крепость Елизавета там основал! Еще года два-три назад об этом русском форте все европейские и английские газеты писали. Шум был большой… Не слышали разве? Говорят, поболе крепости Росс получилась да каменная! Неужели не слышали?
Дмитрий во все глаза смотрел на Рылеева. Рылеев тоже не спускал с него испытующего взгляда, как бы ожидая, что вот сейчас Дмитрий тряхнет головой, улыбнется и скажет: «Да, конечно, как же, слышал про славные дела героя нашего!» Но Дмитрий в недоумении взирал на Рылеева. Изумление его было неподдельным.
— Так как же… Кондратий Федорович? Ведь вы же сами говорили, что Резанов мечтал именно об этом? Как же Россия умудрилась лишиться того, к чему стремилась?
— По извечному своему головотяпству, Дмитрий Сергеевич. У нас ведь как — пока идея светлая через все чиновничьи лбы наверх доползет, от нее не то что света, а искры не останется!
Рылеев вдруг резко повернулся и внимательно посмотрел на Дмитрия. Было видно, что его осенила какая-то мысль, и сейчас он раздумывал, доверить ли ее. Дмитрий, в свою очередь, во все глаза смотрел на Рылеева.
— Дмитрий Сергеевич, вы все время повторяли фразу: «Неужели нельзя ничего изменить?» Так вот я вам скажу, мой милый друг, если и можно что-то изменить, так тогда, в тысяча восемьсот пятнадцатом году! Когда доктор Шеффер за Кувайи бился! Именно тогда у России был великий шанс! А сейчас уже поздно… Предупредить выступление военных мы не успеем. За ними стоят слишком могущественные силы, которые нам не подвластны. Единственное, что мы можем, это выйти на площадь, как того ожидают, но там молчаливым несогласием своим отказаться от кровопролития. И мы выйдем! Выйдем чтобы умереть. Мои товарищи знают об этом, они согласны, и прятаться за их спинами, а тем более убегать я не собираюсь. Нет уж, милостивый государь, увольте! Жизнь человеческая — что она есть? Миг! Только память и остается… Память да честь незапятнанная… Честь — она бессмертна!
Рылеев вновь отвернулся к окну. Дмитрий вдруг почувствовал какую-то страшную усталость. Он мельком взглянул на часы. «С ума сойти, сижу здесь почти два часа!» Больше всего ему сейчас хотелось поскорей закончить эту историю, в которую он попал по собственному идиотизму, и, главное, постараться сделать так, чтобы об этом никто не узнал. Хотя, как теперь понимал Дмитрий, это было невозможно. Скорей всего, его уже засекли, и завтра он будет отдуваться перед Синициным.
Какой же он самонадеянный болван! Это просто в голове не укладывается. Ну хотя бы с Марго посоветовался. Может быть, пока он обговаривал бы с ней план своих действий, для него самого стала бы очевидна ошибка, которую он совершает. Что он пытался доказать? Осел! Марго бы уж точно ему на это указала!
Дмитрий встал.
— Благодарю вас, Кондратий Федорович, за откровение. Мне, право, страшно неудобно, что я побеспокоил вас…
— Да полноте, друг мой! Я же понимаю, что вы из лучших побуждений! Вы же хотели помочь, упредить, разобраться, не так ли? — Рылеев глядел на Дмитрия и улыбался ему с явной симпатией. — Повторяю, что я премного благодарен вам, сударь мой, за заботу. Можете считать меня вашим должником! Да, что же мы стоим, в самом деле? Давайте поднимемся в залу! Там все наши. Полагаю, вам будет интересно. К тому же, — глаза Рылеева вдруг засветились лукавством, — вы ведь, как я понимаю, временем располагаете?

Глава седьмая
Рождественские встречи

1788 год. Санкт-Петербург 

К своему удивлению, Резанов нашел провинциальную псковскую жизнь с совершенно отличным от столичного ритмом очень даже успокоительной для его расшатанных нервов. Вдали от двора, вдали от неудержимого восхождения Платона Зубова к вершинам власти, которое для Резанова было все еще чувствительным и при том отдавалось вполне реальной ноющей болью в боку, он мог, наконец, забыться и посвятить освободившееся время размышлениям. Под сенью древних стен псковского Кремля, где он полюбил прогуливаться после обеда, Николай Петрович даже нашел некое единение со своей мятущейся душой.
Благодаря стараниям Державина Резанов получил довольно доходное место и вскоре оказался в центре внимания местного дворянства. За ним утвердилось мнение как за «малым с крепкими связями в столице», который «далеко пойдет». С работой Резанов справлялся отменно. Внедрив военную дисциплину, от которой он еще не успел отвыкнуть, Николай Петрович умудрился всего за несколько месяцев разобрать завалы копившихся годами прошений, тяжб и писем. Начальству это понравилось, коллегам не очень. Но поскольку странное назначение его на эту должность прямым переводом из столицы, из гвардейского полка, да еще с повышением в звании многим казалось непонятным, злые языки, подозревая в нем некоего тайного ревизора, помалкивали и лишь выжидающе присматривались.
В приглашениях от местной элиты на званые обеды, банкеты и балы недостатка не было. Николя, как обычно, на всех производил неизгладимое впечатление. На сильную половину — учтивостью, вниманием и умением более слушать, нежели говорить, а на женщин — полной противоположностью всего вышеперечисленного. В равной степени уделяя внимание и девицам на выданье, и матронам в возрасте, Резанов сразу становился центром внимания, занимая дам анекдотами то из столичной жизни, то из своего опыта пребывания в гвардейском полку. В карты Николя играл умеренно. «Проигрывая» немаленькие суммы всем достойным внимания чиновникам города Пскова, он рассчитывался на месте наличными и этим еще более располагал к себе. В общем, к тому времени, как Резанов засобирался на Рождество в Петербург проведать папеньку, за Николя прочно закрепилось звание жениха «номер один». На его сердце претендовали практически все первые красавицы города. По своему обыкновению Николя умудрился оставить всех с равной степенью надежды на успех, но и без особых, связывающих его обязательств.

По прибытии домой Николя ждал сюрприз. По правде говоря, слегка завороженный своими успехами в Пскове, Резанов подзабыл про памятную встречу с купцом Голиковым в Курске, которая косвенно послужила причиной его жизненных перемен. Каково же было его изумление, когда он вдруг застал проворного купца в гостях у Петра Гавриловича. Иван Иванович, как оказалось, знал старика Резанова еще со времен службы того в Иркутской судебной палате. Честнейший и порядочный Петр Гаврилович, снискав всеобщую любовь и уважение, и по сию пору оставался надежной гаванью для многих сибиряков, оказывавшихся по делам в столице. Николя это знал, но чтобы именно Голиков оказался в числе старинных знакомцев отца, показалось ему не просто удивительным, но даже каким-то мистическим перстом судьбы. Но это была только первая неожиданность!.
Голиков оказался действительно не в меру проворным, что, очевидно, и помогло ему преуспеть в его суетливой сфере деятельности. После приема у императрицы, получив необходимые бумаги и разрешение на приезд Шелихова в столицу, Голиков, не пожалев денег, снарядил специального курьера, который, скача день и ночь, с невероятной скоростью добрался до Иркутска. Шелихов тоже не заставил себя ждать. И вот спустя всего пять месяцев купцы были готовы к обещанной высочайшей аудиенции.
Шелихов был полной противоположностью Голикову. Высокий, статный, косая сажень в плечах. Будучи чуть ли не вдвое старше Николя, он тем не менее абсолютно не походил на большую часть своих соотечественников, которые в сорок с небольшим лет выглядели стариками. Полный сил и здоровья, Шелихов, казалось, источал вокруг себя неудержимую энергию. Он был гладко выбрит, что тоже выделяло его из купеческого сословия. И выделяло, надо сказать, выгодно. На загорелом, волевом лице его светились недюжинным умом серые глаза — чрезвычайно живые, немного ироничные, как будто пронизывающие собеседника насквозь, и одновременно с этим доброжелательные.
Николя сразу же вспомнил, какие удивительные приключения, по крайней мере по словам его товарища, пришлось пережить Шелихову. Он и выглядел как легендарный герой Садко. Пропитанный ароматами заморских стран, овеянный ветрами странствий и успехом в своих небывалых свершениях, Шелихов разом приковывал к себе внимание. Но даже его харизма меркла рядом с другой особой, находившейся в комнате.
Наталья Алексеевна Шелихова была под стать своему мужу и в то же время почти во всем превосходила его. Николя еще никогда в жизни не встречал женщин такой дикой, необузданной красоты. Рыжие, почти медные волосы, солнечной короной уложенные на голове, выгодно оттеняли ее ровную матовую, даже немного смуглую кожу. Глубокий вырез зеленого атласного платья открывал длинную грациозную шею, плечи и грудь такой совершенной формы, что в сочетании с затянутой в корсет талией создавалось впечатление божественной нереальности. Николя почувствовал, как кровь бросилась к его щекам. При этом он, к ужасу своему, осознавал, что вряд ли сможет себя контролировать.
Наталья Алексеевна встала ему навстречу. Протянув обе руки, она приблизилась к Резанову, который, как кролик под завораживающим взглядом удава, боялся даже пошевелиться. «Я очень рада», — сказала Шелихова и, проигнорировав куртуазный поклон Николя, по-простому прижала его к себе и незаметно, как бы невзначай, положив его онемевшую руку себе на грудь, поцеловала по русскому обычаю три раза.
В этот момент Николя догадался, кто на самом деле является истинным хозяином положения. Точнее, хозяйкой. Было очевидно, что власть этой женщины над всем, что окружало ее, поистине безгранична. Резанов понял, что происходила Наталья Алексеевна не из простого сословия. Но тогда что она делала в далекой Сибири? И тем паче в Америке? Да, эта женщина была окутана аурой таинственности.
Шелихов, по всей видимости, неимоверно богат, решил Николя. Только этим он мог удержать женщину такой стати и таких амбиций подле себя. Но было и еще что-то. Молодой человек это чувствовал, но облечь в слова пока не мог — не хватало опыта. Шелихов увлеченно рассказывал о своем плавании к берегам Америки, и Резанов невольно вспомнил речь Голикова в Курске, на приеме у императрицы. Слова и того и другого казались ему несколько заученными. И только сейчас Николай Петрович понял, что они таковыми и являлись! «Наверняка это Наталья Алексеевна выстроила купцам роли, и они, как актеры, играли их под бдительным оком режиссера».
Как бы в подтверждение его мыслям Шелихова за весь вечер не произнесла ни слова, лишь только загадочно улыбалась алыми губами, время от времени поглядывая на Николя. В какой-то момент Резанов, в очередной раз почувствовав, что она смотрит на него, повернулся и поймал на себе ее взгляд. Зеленые «колодцы», как подтаявший ледник, обдали его арктическим холодом. Николя почувствовал, как в его желудок тонкой струйкой вполз противный холодок.
«Не хотел бы я оказаться на пути этой Снежной королевы, точнее, на пути ее интересов!» — пронеслась у Николя шальная мысль. Шелихова, плотоядно облизнув полные губы, не мигая глядела на Николя. Ему даже показалось, что она, как тигрица, готовилась к прыжку. Длилось это наваждение всего лишь долю секунды, и вскоре взгляд ее вновь потеплел и превратился в дружеский, почти материнский. Но Николя и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы ворочаться потом всю ночь.

Глава восьмая
Синий мост

1825 год, 13 декабря. Санкт-Петербург. 
Дом Российско-Американской компании 

За длинным столом, заставленном бутылками с шампанским и подсвечниками с оплывшими свечами, расположилась шумная компания офицеров. Клубы табачного дыма от нескольких разом дымивших трубок висели под низким потолком.
Николай Бестужев в задумчивости перебирал струны гитары. Рядом с ним, в центре стола, сидел какой-то офицер и что-то неторопливо, с театральными паузами рассказывал по-французски. Центр стола он занимал, видимо, не случайно. Вся компания в почтительном благоговении внимала каждому его слову.
Честно говоря, внешность офицера была настолько экстраординарна, что даже если бы он сидел где-то в углу, все равно оставался бы в центре всеобщего внимания. Овальное лицо его было немного смуглым, что выдавало в нем южное происхождение. Длинный тонкий нос с горбинкой нисколько не портил его, а наоборот, придавал лицу аристократическое выражение. Тонкие брови вразлет — по-видимому, выщипанные, настолько они были безукоризненной формы, — удивительно гармонировали со всей его незаурядной внешностью. Миндалевидные карие глаза под длинными, как у девушки, ресницами были слегка подведены. Мало того что офицер был писаным красавцем, тонкие пальцы его рук украшали многочисленные перстни с драгоценными каменьями, что говорило еще и о его незаурядном финансовом положении. Небрежно расстегнутый мундир украшали огромные золотые эполеты.
«Полковник, наверное, — подумал про себя Дмитрий. — Девицы, наверное, падают в обморок, завидев такого „петуха“! Интересно, кто это?»
Дмитрий хотел было повернуться к Рылееву, который пристроился с ним рядом на диване, и спросить того напрямую, но Рылеев опередил его. Наклонившись к Дмитрию, он тихо шепнул ему на ухо:
— Его сиятельство князь Трубецкой, собственной персоной!
Для понимания анекдота, который рассказывал Трубецкой, познаний Дмитрия во французском было явно недостаточно, и от нечего делать он принялся разглядывать остальных участников этой исторической «тайной вечери». Наконец, судя по дружному хохоту, анекдот был закончен. Трубецкой удовлетворенно и несколько отстраненно улыбнулся рукоплещущей компании, вполне довольный реакцией своих слушателей.
В этот момент двери открылись, камердинер и слуга Рылеева вкатил сервировочный столик, уставленный новыми бутылками и тарелками с закуской. К своему удивлению, Дмитрий увидел, что деликатесы являли собой самые обычные соленые огурцы, вареную картошку и куски холодной курицы. Камердинер Рылеева Федор, не обращая особого внимания на пьяный шум, благо разговор шел в основном по-французски, принялся собирать грязную посуду и сервировать стол по новой. Вдруг здоровенный верзила с черной повязкой на голове, в расстегнутом красном драгунском кителе вскочил на стул и, пытаясь перекричать шум, пьяно заорал во всю глотку:
— Га-с-пада! Га-с-пада! Сильвупле, га-с-пада!
Верзила то ли икал от перебора спиртного, то ли заикался, Дмитрий не понял, но только он ему сразу не понравился.
— Кто это? — Дмитрий незаметно склонился к Рылееву.
— Якубович, Александр Иванович… Это имя вам что-то говорит?
— Это говорит, — кивнул Дмитрий.
«Мог бы и сам догадаться, историк хренов, хотя бы по черной повязке, — разозлился на себя Дмитрий. — Якубович ведь был ранен в голову!»
— Га-с-пада! — между тем горланил Якубович. — Мне как-то Пушкин показал удивительный рецепт. Берешь картошку, мелко режешь ее с соленым огурцом, затем добавляешь туда порезанные яйца и курицу, а чтобы придать сему блюду более или менее презентабельный вид, все это заливают майонским соусом, и вуаля!
До Дмитрия вдруг дошло, что Якубович только что изложил рецепт салата оливье. «Да уж, рецепт-то надолго переживет своего популяризатора», — грустно усмехнулся он про себя.
Рылеев поднялся и на правах хозяина вступил в беседу:
— А что, Федор, сможешь нам новое блюдо приготовить по рецепту Александра Сергеевича?
Предложение вызвало всеобщий восторг. Со всех сторон послышались крики «Браво!». Федор, кряхтя, принялся опять собирать только что расставленные тарелки.
— И чего ее мельчить-то, картоху-то, да ить ишо с яйцом да с огурцом! Как цыплятам, прости господи, — бубнил себе под нос старый дядька.
Рылеев тем временем вновь вернулся к Дмитрию. В руках он держал два бокала с шампанским. Дмитрий поднялся.
— Кондратий Федорович, я благодарю вас за ваше расположение… Честно говоря, у меня немного кружится голова от всех этих впечатлений и… мне уже пора. Я хотел лишь сказать вам на прощание, что в мое время в России не будет человека, который не знал бы вашего имени и не преклонялся бы перед вашим мужеством! Вы бесконечно правы — честь и человеческое достоинство, если они бескомпромиссны, надолго переживают своих героев!
Дмитрию показалось, что в глазах Рылеева блеснули слезы.
— Видите, Дмитрий Сергеевич, значит, еще есть надежда!
— Как говорили, точнее, будут говорить в мое время — надежда умирает последней, Кондратий Федорович.
— Хм, как это верно! — вдруг усмехнулся Рылеев. — Только знаете что я думаю, мой милейший Дмитрий Сергеевич? Я думаю, что, так же, как и честь, надежда бессмертна… Прощайте…

Дмитрий быстро шел по Синему мосту обратно к памятнику Петру. Город, погруженный почти в полную темноту, казался чужим и непривычным. От переживаний и потрясений вечера Дмитрию захотелось немного пройтись, подышать напоследок морозным воздухом, прежде чем он вновь нырнет в душное лето современности. Редкие газовые фонари ничего особо не освещали, а, скорее, служили маяками, по которым хоть как-то можно было ориентироваться.
«Зато, наверное, звезды на небе хорошо видны, — почему-то подумалось Дмитрию, — когда кругом темень такая. Жаль, что небо затянуло!»
Небо действительно затянуло. Неуверенно падал легкий снег, который время от времени ветер с залива кидал ему в лицо.
Дмитрий, скорее, почувствовал, чем услышал или тем более увидел, какое-то движение справа от себя. Инстинктивно он рванулся влево, и что-то увесистое, пройдя в нескольких миллиметрах от головы, с силой обрушилось ему на плечо. Острая боль пронзила тело. Вся правая сторона мгновенно онемела. От удара Дмитрий повалился на землю.
Судя по лошадиному храпу и скрипу полозьев, подъехала какая-то повозка. Чьи-то сильные руки схватили его и, бесцеремонно швырнув на пол кареты, захлопнули дверцу.
«Ну, спасибо, что не в реку!» — пронеслась у Дмитрия последняя мысль, после чего он рухнул в черную бездну небытия…

Глава девятая
Ожидание

1788 год. Санкт-Петербург 

Старый Резанов, окружив дорогих гостей своим знаменитым на всю Сибирь гостеприимством, с интересом расспрашивал их о последних событиях и новостях. Вообще-то, если бы дело происходило не в заснеженном Петербурге, а, скажем, в туманном Лондоне, и вернувшийся из-за тридевять земель купец рассказывал, как он, на свои деньги построив три галиота, отправился с женой по неведомым и бурным морям, как открыл множество новых земель и привел под державную длань короля целые народы, то, наверное, он не только бы сразу получил высочайшую аудиенцию, но и оказался осыпанным всевозможными монаршими милостями, включая, вполне вероятно, возведение в рыцарское достоинство.
Николя, улетевшему в своих мыслях за парусами шелиховских кораблей, так и казалось. Ему представлялось, что такие отважные мореплаватели просто обязаны были снискать при дворе должное внимание и почтение. Но простим Николя его незрелые, присущие лишь наивной молодости мысли.
«Так то ж Англия, — объяснил бы какой-нибудь умудренный жизненным опытом собеседник. — У нее земли-то с гулькин нос. А то ж Рассея, у нее землищи-то вона скока!» — и развел бы руками, считая, что пояснять, в общем-то, более и нечего. А так неожиданно припавший к «источнику мудрости» слушатель молчал, придавленный глыбой открывшегося ему откровения. Очень о многом еще хотелось бы расспросить «знающего» человека, например, каким же таким непостижимым образом избыток земельных владений мог влиять на равнодушие к деяниям соотечественников, но озвучивать такие мысли было уже как-то совсем несподручно. Ибо казаться дураком никому не хочется…
Рассказам Шелихова не было конца. Причем говорил он о своих приключениях, нисколько не бахвалясь, а как о вещах, скорее, обыденных, чем героических. Что еще более вдыхало жизни в описанные им картины, заставляя сознание собеседника «дорисовывать» сцены, оставшиеся «за кадром».
— Ты пойми, Петр Гаврилович, — объяснял Шелихов, — ведь того, что раньше было-то, теперича уж нет! Раньше мы вон собирали ватагу промысловых да набивали вдоволь пушнины вдоль нашего побережья. Теперича зверя-то почти всего повыбили! Бобра морского у Камчатки да у Командорских островов совсем не осталось. Вот и приходится забираться все дальше и дальше! Да корабли строить такие, чтоб всю поклажу свою и скот с собою брать. Иначе не выжить… Уходить-то приходится на пару-тройку лет!
Шелихов поведал, как лет пять назад он вместе с женой отправился из Иркутска в Охотск. Там на деньги свои и Голикова построил три корабля, которые освятил именами «Святой Михаил», «Святой Симеон» и «Три Святителя». После чего, набив трюмы всем необходимым, включая строительный лес, железо, пушки и порох, уговорили они почти две сотни промысловых людей отправиться с ними прямо на восток. Шли медленно. Мест тех никто не знал. Карт не было. Погода переменчивая, с крепкими ветрами, воды бурные. А хуже всего то, что практически все время над водами этими стоял густой туман.
Много выпало на их пути напастей. Однажды грозные штормы даже разметали их судна. Насилу добрались Шелиховы на одном из кораблей на остров Беринга, там и зазимовали. Но Бог не отвернулся от них. По весне, как утихло море, собрались опять все три корабля в ранее оговоренной точке. И опять продолжили свой упрямый ход на восток. И вот так, потихоньку, от камня к камню, от островка к острову, добрались они до неведомой доселе земли, где и решили обосноваться. Все месяцы пути промышленники рисовали очертания новых берегов, замеряли глубины, и теперь, по словам Шелихова, он обладал прекрасными картами вновь открытых земель, которые с надеждой на одобрение собирался положить к ногам императрицы.
Земля, которую они открыли, оказалась огромным островом. В те короткие моменты, когда небо светлело, дождь прекращался, а ветер разгонял молочный туман, остров открывал взору путешественников свои крутые горные хребты, поросшие вековым могучим лесом, какого промышленники до того никогда не видели. Алеутские острова, длинной, тысячеверстной грядой перекинувшиеся мостиком от Камчатки до Аляски, были практически голые. На них даже кустов-то не росло, не то что деревьев. А здесь могучие лесные массивы, в которых полным-полно дичи — и охотничьей, и промысловой. Водились олени, кабаны, медведи, голубая арктическая лисица, соболь, норка. Реки и речушки изобиловали рыбой. Отливы оставляли на берегу несметное множество съедобных ракушек. Но самое главное — морского бобра было в избытке! В общем, после многих месяцев скитаний по бурному морю вновь открытая сибиряками земля показалась им «молочными реками с кисельными берегами».
Правда, имелось одно маленькое, но досадное обстоятельство. Остров был довольно густо заселен племенами североамериканских индейцев, которые пришли сюда с Большой Земли, лежащей далее на восток. Причем местные аборигены, в отличие от замороженных алеутов, были ребята горячие.
Но тут, как рассказал Шелихов, им чрезвычайно повезло. Спустя два дня после их прибытия наступило солнечное затмение. Посреди бела дня все погрузилось во тьму, налетел страшный ветер и распугал несметные толпы воинственных дикарей, которые стали уже окружать беспечно высадившихся на берег путешественников.
В общем, несколько поспешно заключил Шелихов, были грозные битвы, но были и общие радости. Например, путешественники основали на острове школу, где стали учить аборигенов Слову Божьему и житейской мудрости. Никто из дикарей не знал, как запасать на зиму продовольствие. Ничего удивительного, что вскоре все население острова просилось под протекцию государыни, о которой индейцам поведал Шелихов. Всем хотелось жить в достатке и благоденствии, так же, как и жителям далекой и сказочной страны, лежащей там, куда уходит солнце.
В мае 1785 года Шелихов с женой оставили бухту Трех Святителей, которую они назвали так в честь своего корабля и где основали поселение, и пустились в обратный путь. Поселение они оставили под присмотром грека Деларова и казака Самойлова, снабдив их всем необходимым. Решили в связи с дальностью и трудностью пути сделать это поселение постоянным. Промышленники здесь будут заниматься добычей морского бобра, а Шелиховы и Голиков снабжать их всем необходимым, раз в год забирая заготовленную пушнину.
Почти три месяца ушло у Шелиховых, чтобы доплыть на уже изрядно потрепанном судне до Охотска. Затем еще восемь, чтобы добраться до Иркутска. И вот теперь, благодаря стараниям своего сотоварища, Шелихов надеялся предстать перед императрицей и поведать ей необычную историю своих странствий.
— Матушка-государыня не верит, что американские земли можно забрать под российскую корону? Так мы ей покажем, что это уже сделано!
Чай давно остыл в стакане. Николя и забыл про него, слушая, затаив дыхание, размеренную речь купца. Шелихов говорил о том, что он обоснует на этом острове, который местные называли Кадьяк, новый город. Построит школы, вымостит улицы, заложит церковь. На свои деньги привезет туда священников и, обратив местное население в лоно Православной церкви, будет скромно надеяться, что государыня по достоинству оценит старания его.
С этого момента Николя словно очнулся. Если ранее он лишь безмерно удивлялся чудесам, о которых вещал словоохотливый купец, то теперь вдруг почувствовал, что ухватил ту идею, ради которой и пожаловала эта троица в столицу.
«Привести аборигенов в лоно Православной церкви! Такого еще не слыхивали!»
Промышленные ватаги еще со времен царя Ивана Грозного шагали через Сибирь, огнем и мечом подавляя сопротивление местных народов. При этом, собирая подати в виде пушнины, или, как они ее называли, ясак, обогатились целые поколения «первооткрывателей». Империя лениво и вяло тянулась в хвосте этих не в меру бойких первопроходцев, нехотя закрепляя за собой новые территории. При этом никто не собирался тащить с собой попов и насаждать дикарям православие. То, о чем рассказывал Григорий Иванович, было действительно чем-то новым!
Николя исподтишка взглянул на Шелихову. Та внимательно слушала мужа, отпивая чай из фарфоровой чашечки, кокетливо отставив розовый мизинец.
«Пожалуй, только она могла такое придумать, — подумал Николя. — Купчине самому до того вряд ли додуматься!»
— А что бы вы хотели получить от императрицы, Григорий Иванович? — осторожно спросил он Шелихова.
— Будем челом бить да просить высочайшего соизволения, чтоб получить в управление вновь открытые земли на правах монопольных, — просто ответил Шелихов.
— И почему вы думаете, что императрица вам такие права пожалует? — не сдавался Николя.
— А потому, что по-другому-то и нельзя, Николай Петрович, — наконец пришла на помощь мужу Наталья Алексеевна. — За два года, что мы прожили на Кадьяке, несметное количество бостонских судов, а то и французских да гишпанских, у нас под носом шастали. Дикарей горячим вином опаивали да мушкетами снабжали, на нас натравливая. Бобров у нас под носом набивали. А как территории-то эти российскими окажутся, так и порядок можно будет навести. И зверя морского не только бить нещадно, но и охранять, да потомство новое множить!
Николя с восхищением смотрел на Шелихову. Все в ней было невероятно. Красота, манеры, речь, а главное ум — строгий, логичный, почти государственный!
— А отчего вы, Наталья Алексеевна, вместе с мужем вашем, с Григорием Ивановичем, на прием к императрице не пойдете? Ваши качества… э-э-э… я хотел сказать, качество вашего ума недюжинного, — быстро поправился, краснея, Николя, — должны произвести на ее величество изрядное впечатление!
— Вот именно поэтому и не хочу, мой милый Николай Петрович, — ласково глядя на Николя и помешивая в розетке варенье, произнесла своим особым, грудным голосом Шелихова. — Качествами, которые вы изволили перечислить, в России может обладать лишь только одна особа, коронованная. А поскольку она у нас еще и женского полу, то мне лучше будет довериться, как и положено мужниной жене, своему супругу. И качеств моих, которых вы от любезности вашей приписали мне столь великое множество, не выпячивать. Не так ли, Григорий Иванович? — И Шелихова, поведя мраморными плечами, поворотилась на мужа.
«Да, с такой-то женой далече уплыть можно! — в который уже раз за этот вечер подумал Николя. — А ведь, пожалуй, и Синод, прослышав про возможность присоединения к православию множества новых народов, скорее всего, может поддержать это начинание! Да и Коммерц-коллегия не должна отказать… Теперь и действительно все дело, пожалуй, только за монаршим словом…» — с восхищением глядя на Шелихову, отметил Резанов.

Глава десятая
«Незнакомец»

1825 год, 13 декабря. Санкт-Петербург 

Волны ленивой чередой накатывали на берег. Беспощадное южное солнце нестерпимо жгло кожу. Наверное, сгорели плечи. Шея и спина тоже превратились в один большой, пульсирующий от боли ожог. Шелест волн о песок, как шуршание наждачной бумаги, неимоверно раздражал его. Заскорузлыми, запекшимися от жажды губами было невозможно шевельнуть. Наверное, он все-таки наглотался морской воды, так как сильно саднило горло и во рту стоял солоноватый привкус. Хотя нет, пожалуй, это не вода… Это кровь… Его кровь… 

Сознание хоть и медленно, но возвращалось к нему. «Шуршание песка» постепенно превратилось в шуршание полозьев то по снегу, а то и по брусчатке мостовой. Он попытался открыть глаза. Это ему не удалось, хотя мираж морского берега рассеялся и калейдоскоп разноцветных кругов, пляшущих на ярком белом фоне, в его глазах наконец-то потух.
Первое, что он понял, что лежит связанный на чем-то холодном, упираясь лбом в какой-то предмет, скорее всего в камень. Руки были закручены назад и совершенно онемели. Страшно саднило плечо. Дмитрий наконец разлепил спекшиеся губы и закашлялся. Рот был в крови и тоже онемел. Наверное, ему еще чем-то заехали в челюсть, помимо того, что ударили дубиной. Хорошо, что он успел хоть как-то увернуться, а то наверняка разбили бы голову. Ему удалось пошевелить языком. «Да нет, зубы вроде бы на месте…» Может, он сам при падении разбил губу.
Дмитрий попытался еще раз пошевелиться, но нестерпимая боль в затекших суставах вновь пронзила все тело. Он невольно застонал. В этот момент предмет, который он вначале принял за камень, вдруг сам по себе сдвинулся в сторону. Им оказался носок сапога. Затем чьи-то сильные руки подхватили его за подмышки и, как тряпичную куклу, без всякого напряжения подняли с пола и бросили на сиденье. Если бы Дмитрий был в более лучшем состоянии, то увиденное, наверное, повергло бы его в ступор. Но сейчас, не в силах ни на какие эмоции, он просто уставился на своего похитителя, даже не пытаясь скрыть изумление.
— Good morning, my friend! Long time, no see! — произнес капитан пиратской шхуны, нахально ухмыляясь в ухоженные усы.
Дмитрий узнал его мгновенно, несмотря на то, что капитан выглядел чуть по-другому, нежели в тот раз, когда на взмыленном жеребце он уносился от него с похищенной им Марго на рынке в Монтерее. Этот случай в Калифорнии, во время их первого путешествия в прошлое, навсегда отпечатался в мозгу Дмитрия, и он не раз просыпался по ночам в холодном поту, вспоминая, как чуть не потерял тогда Марго навсегда.
«Нет, по-видимому, я все-таки брежу».
Дмитрий попытался вернуть на место отвалившуюся челюсть, но стало больнее. Поэтому, плюнув на неудобства, Дмитрий так и остался сидеть с открытым ртом — раз это бред, значит, и стесняться нечего.
Дмитрий даже попытался ущипнуть себя, но потом сообразил, что у него и так все тело саднит от боли, из чего можно было сделать неприятный, но единственно верный вывод. К сожалению, это была явь.
Капитан с интересом наблюдал за бурей чувств, отражавшихся на лице Дмитрия. Наконец, он, видимо, принял какое-то решение, потому что повернулся и громко постучал через плечо в стенку кареты. Повозка сразу же остановилась. Капитан открыл дверцу и проворно выскочил наружу. Отсутствовал он буквально секунду, после чего вновь ввалился в карету с пригоршней снега, которую бесцеремонно бросил в лицо своего пленника. Дмитрий сначала хотел было возмутиться, но снежная прохлада оказалась настолько кстати и петербургский снег показался ему таким вкусным, что он сразу же простил похитителю его бесцеремонность и стал жадно глотать живительную влагу. Задвигался наконец язык, и он смог облизать пересохшие губы.
— Ху… — прохрипел Дмитрий. На большее у него не хватило сил, к тому же он поперхнулся.
Капитан рассмеялся.
— Вы, Дмитрий Сергеевич, меня о чем-то спросить хотели или решили перейти на ваши крепкие национальные выражения?
Судя по всему, у капитана было прекрасное настроение.
— Ху ар ю? — наконец выдавил из себя Дмитрий.
— Ага, значит, все-таки спросить! Ну что ж, это уже лучше! А вы, Дмитрий Сергеевич, что же, даже не заметили, что я с вами по-русски разговариваю?
После снега Дмитрию стало значительно лучше. Хорошо было бы всей головой да прямо в сугроб! Тогда бы он, наверное, окончательно пришел в себя. Но что делать. Он находился не в том положении, чтобы выбирать. По крайней мере, пока. Судя по всему, жизни его лишать не собираются, а значит, и шансы на выход из этой ситуации у него остаются.
Шуба на «капитане» была распахнута, и Дмитрий обратил внимание, что одет он был соответственно моде того времени, в котором они находились. Из-под черного сюртука виднелась серая атласная манишка. Серый же галстук в черную косую полоску вычурным узлом поддерживал стойку воротника белоснежной рубахи. В узел была воткнута брошь с каким-то полудрагоценным камнем. Голову капитана венчал огромный боливар, который, надо сказать, прекрасно гармонировал с гривой его черных волос, ухоженными локонами спадавших на воротник шубы. Тонкое и смуглое лицо его украшали тонкие, подкрученные кверху усы и козлиная бородка.
Вообще, капитан чрезвычайно походил на мушкетера, только переодетого в костюм XIX века, который был ему чрезвычайно к лицу. Впрочем, как и пиратская треуголка поверх красного платка, в которой Дмитрий когда-то увидел его в первый раз. По всей видимости, капитан знал толк в одежде, к какой бы эпохе она ни относилась. Его руки в черных лайковых перчатках покоились на набалдашнике трости, которой он упирался в пол кареты.
На то, чтобы зафиксировать все эти детали, у Дмитрия ушло меньше секунды. Казалось, что мозг работает даже без его участия. Потому что сейчас все сознание Дмитрия сосредоточилось на одной мысли: «Как это возможно?!» Присутствие капитана пиратской шхуны здесь, в 1825 году, в морозном Петербурге, накануне восстания декабристов, — это ли не вопиющий нонсенс?
«Хотя, собственно говоря, что тут особенного? — рассуждал Дмитрий. — В Русской Калифорнии мы с ним встретились в тысяча восемьсот двадцатом году, так? Сейчас на дворе тысяча восемьсот двадцать пятый. Теоретически возможно, чтобы он за это время перебрался в Россию и выучил язык… Вот только на кой черт это ему понадобилось?»
Способность логически рассуждать помогла ему привести в порядок свои чувства.
— Развяжите мне руки, — откашлявшись, прохрипел он.
К его глубокому удивлению, капитан, ни слова не говоря, нагнулся к нему и одним коротким движением распустил узел, связывающий его руки. Кровь хлынула в онемевшие конечности. Дмитрий невольно скривился от боли.
— Не боитесь, что убегу? — хмуро спросил он, потирая затекшие запястья.
— Нет, не боюсь! — ответил капитан и громко расхохотался. Затем он сунул руку во внутренний карман шубы и, достав оттуда айфон Дмитрия, с явным наслаждением помахал им перед носом своего пленника.
Дмитрий невольно сделал движение вперед, за айфоном, но упершаяся ему в грудь трость пресекла его движение.
— Но-но-но! Не надо резких движений, Дмитрий Сергеевич! А то мне придется вас опять связать! Да и потом, зачем вам телефон? Вы кому-то хотите позвонить? — Капитан опять расплылся в улыбке.
«А вот это уже звиздец! — резонно заметил внутренний голос Дмитрия. — Допрыгались!»
Голова опять нестерпимо заболела. Дмитрий явно находился не в том состоянии, чтобы решать ребусы и головоломки. Он во все глаза смотрел на странного капитана.
— Так вы что… это… того?
Дмитрий не смог сформулировать мысль и вдруг показался самому себе каким-то жалким переодетым актеришкой, едущим куда-то в бутафорской карете. И слова роли, которые сейчас должны были быть произнесены, он безнадежно забыл. Так как логики в пьесе не было никакой. Изумляться, как, впрочем, и пытаться свести воедино все концы он уже устал.
Внезапно его обдало волной плохо контролируемого гнева.
«Это, блядь, что, они в прятки с переодеванием решили со мной поиграть?!»
Дмитрий чуть не задохнулся от ярости и еле удержал себя от того, чтобы не заехать капитану прямо в его сияющую физиономию. Сдержаться помог здравый смысл. Дмитрий вспомнил, с какой легкостью капитан поднял его с пола кареты, что говорило о его недюжинной силе. А учитывая, что сам он находился сейчас не в лучшей форме, то единоборство лучше было отложить.
— Телефон верни, козел! Я понимаю, что Центр может быть недоволен несанкционированным переходом, да только это не дает никому право руки распускать! Ты понял?! — Дмитрий даже покраснел от возмущения. — И куда мы, на хрен, едем?! Портал на площади!
Капитан, казалось, нисколько не расстроился по поводу обидных слов в свой адрес и с повышенным интересом разглядывал Дмитрия во время его словесной эскапады.
— Какой центр? Какой портал? Милейший Дмитрий Сергеевич, вы, право, меня не за того принимаете…
— Да хватит ломать комедию! — грубо оборвал его Дмитрий. — Еще скажи, что ты тут родился и вырос, а знания о телефонной связи снизошли как откровение!
— Не стоит так горячиться, Дмитрий Сергеевич. Вы правы, родился я не здесь и не сейчас, а более двухсот лет назад. Да и про телефонную связь знаю совсем поверхностно. Так же, как об электричестве и прочих научных премудростях. Никак, знаете ли, не заставлю себя заглянуть к старику Фарадею в Лондон, чтобы он сам мне все рассказал об этих своих электромагнитных полях. Из первых уст, как говорится. Все дела, знаете ли… Хотя нынче, — капитан зачем-то посмотрел в окно кареты, — он вроде как и не старик вовсе, а наш с вами, можно сказать, ровесник… Да… Может, еще и заеду… — Откинувшись на спинку сиденья, он как-то странно посмотрел на Дмитрия и задумчиво добавил: — Вот только с вами покончу…
«Какой, на хрен, Фарадей?! Какие двести лет?! Что он несет?! — Мысли опять лихорадочно заскакали в голове Дмитрия. — Хотя если это кто-то из наших, то какого черта он делал тогда на пиратской шхуне? — Где-то в районе желудка растекся холодок неприятных предчувствий. — Чего-то я, по-моему, про портал зря ляпнул… Но если он не из наших, то тогда кто?»
— Кто вы? — Дмитрий повторил свой изначальный вопрос, но теперь уже по-русски. — И куда вы меня везете?
— О, мы опять стали вежливыми! Браво, Дмитрий Сергеевич. А то, знаете ли, этот современный язык вам совсем не идет! А едем мы недалеко… — «Капитан» опять быстро взглянул в окно. — Кстати, мы уже почти приехали, а я еще не выяснил у вас два чрезвычайно интересующих меня обстоятельства… Что же касается имени, то можете называть меня Сайрус…
Дмитрию казалось, что он слышит бред сумасшедшего, капитан же повернулся вполоборота и постучал наконечником трости в стенку. Карета остановилась. Сайрус приоткрыл дверцу и крикнул:
— Углей!
Дмитрий понял, что кучер спрыгнул на землю, так как карета заходила ходуном.
«Боже мой, а угли-то ему зачем?» — Беспокойство его продолжало расти.
В этот момент в дверцу кареты просунулась косматая мужицкая голова в каком-то непонятном головном уборе. В руках мужик держал короб, завернутый в медвежью шкуру. Поставив его на пол кареты, кучер вытащил из-под скамейки нечто похожее на ночной горшок. Открыв короб, мужик зацепил из него совком несколько тлеющих углей и наполнил ими горшок. Затем, бросив сверху пригоршню щепок, с шумом подул на угли. Щепки занялись. Карета осветилась призрачным, красноватым сиянием.
Ни слова не говоря, мужик задвинул горшок под скамейку и, пробурчав что-то нечленораздельное, кряхтя, скрылся, захлопнув за собой дверцу. В карете стало светлей и теплей.
«Это, надо полагать, система отопления этого „мерседеса“», — отметил про себя Дмитрий.
— Да, так что вы там говорили, Дмитрий Сергеевич, про портал?
Сайрус вновь скрестил руки на набалдашнике трости. Улыбка его стала более походить на хищный оскал. По-видимому, с играми было закончено. Дмитрий вдруг вспомнил рассказ Марго о том, как она выбила капитану зубы своим коронным ударом ноги с разворота «хвост дракона», и как они сильно потешались над этим. Однако «мушкетер» напротив Дмитрия сидел с белыми и ровными зубами…
«А ну-ка, мы тебя сейчас проверим…»
— Я смотрю, уважаемый Сайрус, — пародируя игривый тон пирата, произнес Дмитрий, — челюсть-то вам новую поставили. Да и зубы наверняка соответствуют стандартам двадцать первого века. Вряд ли сейчас, даже в Лондоне, найдутся подобные специалисты. Не так ли?
Еще не договорив фразу до конца, Дмитрий уже пожалел о ней. Ни лицо, ни фигура Сайруса не изменились. И тем не менее как будто сама атмосфера в карете поменялась. Красные сполохи от углей зловеще заиграли в черных глазах Сайруса.
— Я смотрю, уважаемый Дмитрий Сергеевич, что об этом инциденте вы тоже осведомлены? Не беспокойтесь за меня. Вам самое время начать беспокоиться о своей собственной персоне. Итак, расскажите мне про этот ваш «центр», который вы упомянули, а также на какой площади расположен портал.
«Как бы не так! Так я тебе все и рассказал!» — подумал Дмитрий.
— А почему, собственно, я должен отвечать на ваши дурацкие вопросы? Если вы не знаете, что такое «центр» и где расположен портал, то, значит, вам этого знать не положено…
Сайрус без замаха влепил Дмитрию короткую пощечину. Удар был молниеносный и сильный. Голова Дмитрия мотнулась назад и ударилась о стенку кареты. Как ни странно, но, по-видимому, вывихнутая челюсть встала на место. Правда, появилась новая проблема. От здоровенного перстня, который красовался на пальце Сайруса поверх перчатки, на щеке Дмитрия образовался глубокий порез, из которого с некоторой задержкой хлынула кровь, безжалостно заливая его новенький лейтенантский мундир. Боли, однако, он не чувствовал. Все его внимание занимал раскрывшийся от удара корпус противника. Собрав все силы и используя стенку кареты как толчковую опору, Дмитрий рванулся вперед, целя головой в солнечное сплетение врага. Однако либо Сайрус был гораздо опытней его в ближнем бою, либо Дмитрий еще окончательно не пришел в себя, да только враг оказался проворней. Увернувшись в сторону, Сайрус, не выпуская трости из руки, одновременно нанес Дмитрию сокрушительный удар в ухо. Дмитрий вылетел из кареты и растянулся на проезжей части. В следующее мгновение Сайрус уже стоял над ним, приставив к его горлу острый клинок, который был спрятан в трости.
— Я же вас предупреждал, Дмитрий Сергеевич, без фокусов, а вы не послушались! — Сайрус возвышался над поверженным Дмитрием, как Голиаф над Давидом. — Сейчас вы умрете, но вначале мне бы все-таки очень хотелось, чтобы вы ответили на мой вопрос: какую площадь вы имели в виду, говоря о портале? Впрочем, это на самом деле не так важно. Я и сам догадался. По-видимому, речь идет о той самой, где возвышается этот ваш бронзовый истукан и где завтра, если мне не изменяет память, произойдут известные исторические события. Не так ли?
Дмитрий слышал Сайруса как будто со стороны, так как все его внимание в этот момент приковал к себе кучер…

Глава одиннадцатая
Дела американские

1788 год. Санкт-Петербург 

Очарованный гостями и их рассказами о своих заморских приключениях, Николя даже отправил в Псков письмо, сказавшись больным и отпросившись в отпуск, чтобы дождаться результатов запланированной у императрицы аудиенции. Дело это, невольным свидетелем которого он стал и которое его не отпускало, чрезвычайно взволновало Резанова.
Но разве что в России делается быстро? Закончились праздники, потянулись недели бесконечного и бесполезного ожидания. Недели превратились в месяцы. Николя давно уже уехал в свой Псков, а сибиряки все еще питали надежды.
Поначалу казалось, что разразившаяся война с Турцией и осложнившаяся ситуация со Швецией не позволят надеяться на скорый исход дела, но вскоре при дворе стали происходить события, благодаря которым купцы почти вплотную приблизились к успеху.
Вездесущий Державин, старый знакомый Петра Гавриловича Резанова, поддерживаемый благоволившим к нему Платоном Зубовым, вдруг неожиданно обрел при дворе новые перспективы. Авторитет Зубова, уже графа, неудержимо рос прямо пропорционально патологической жажде любовных утех стареющей царицы. Используя свое влияние, граф настоял на назначении Державина на пост руководителя личной канцелярии императрицы. Старик и так каким-то чудесным образом умудрялся предупреждать Платона Александровича обо всех изменениях в настроении Екатерины, становившейся с годами все более капризной. Теперь же Зубов хотел это закрепить «официально», а заодно и отблагодарить старика.
Числясь номинально генерал-губернатором Тамбовской губернии, Державин после возвращения императрицы из Таврического вояжа практически от двора не отлучался, закладывая, как он сам выражался, «свой будущий карьер» в невидимой, но бурной и ощутимой всеми титанической схватке двух фаворитов. Бывшего, уходящего, и нового, заступающего ему на смену. Схватку эту можно было бы сравнить со сменой геологических формаций, когда тектонические плиты земной поверхности, наползая одна на другую, крушат и крошат материки и континенты только для того, чтобы на их месте создать новые очертания суши.
Нечто подобное переживал в то время и императорский двор, ибо со старым фаворитом уходила в прошлое целая эпоха вместе со своими ставленниками и героями — министрами, канцлерами, сенаторами, а им на смену, согнувшись в подобострастии, раболепно ловя для поцелуя ручку и все еще не до конца веря в свой «сюксес», являлись совершенно новые лица.
В первых рядах за Зубовым шел Гавриил Романович.
Державин против Потемкина ничего, собственно говоря, не имел. Уважая его и отдавая должное заслугам фельдмаршала, он тем не менее совершенно справедливо полагал: для того чтобы выжить при дворе, нужно уметь замечать грядущие перемены как можно раньше. Желательно тогда, когда они еще не начались. Такие перемены он увидел с появлением на державном горизонте Зубова. Потому и сделал на него свою ставку. И вроде как не прогадал — Платон не забывал об оказанных ему однажды услугах. Особенно Зубов помнил помощь Державина в деле с письмом Потемкина к императрице, когда его позиция еще была очень шаткой и Платон, не вполне понимая, как себя вести, робел перед «мечущим громы и молнии всесильным одноглазым киклопом». Вовремя полученная от Державина информация об истинном отношении императрицы к этому письму и к Платону лично чрезвычайно помогла тогда Зубову выбрать правильную линию поведения. Да и «Героическая ода», написанная Державиным в его честь, когда еще никто при дворе не мог знать о положительном для Платона исходе этой схватки, тоже сделала свое дело.
И вот теперь, когда горизонты стали расчищаться от грозовых туч, а дорога к вершинам неограниченной власти расстелилась скатертью, Зубов, вспомнив услужливого поэта, решил отблагодарить его и заодно сделать так, чтобы теперь вся переписка императрицы проходила через руки Державина. Естественно, к его, Платона, вящей выгоде. Береженого ведь, как говорится, Бог бережет. И несмотря на то, что до официального назначения Державина начальником личной канцелярии императрицы оставалось еще два года, подготовка этого важнейшего процесса началась уже тогда. И началась она благодаря именно Платону Зубову. Естественно, с молчаливого согласия действующих «секретарей» Екатерины — Безбородко и Храповицкого.
Как бы там ни было, а именно Державин сделал так, чтобы дело сибирских купцов вновь оказалось в поле зрения Екатерины. Уставшая от военных баталий, точнее, непростых решений, с ними связанных, Екатерина вдруг решила отвлечься, а заодно и покончить с этим «досадливым американским делом» раз и навсегда. И вот спустя почти полгода долгожданная аудиенция была наконец высочайше пожалована.
А началось все с того, что императрица вдруг затребовала от президента Коммерц-коллегии графа Воронцова подробный и обширный доклад о «положении дел и состоянии торговли меховой рухлядью и ея выгод для финансового состояния Империи». Одновременно с этим был послан запрос в Адмиралтейств-коллегию графу Чернышеву о «рассмотрении возможности отправки частей российского флота в бассейн Тихого океана». И как завершающий аккорд в столицу был срочно вызван генерал-губернатор Сибири Якоби на доклад о деятельности купцов.
Все это Державин докладывал на небольшом совете, который состоялся в доме у Петра Гавриловича Резанова. Купцы стали готовиться, справедливо полагая, что прием не за горами. Шелихов потирал руки и, лукаво улыбаясь, давал ясно понять своим друзьям, что уж Якоби-то «дела не испортит, имея в нем известную заинтересованность». Объем «заинтересованности» сибирского генерал-губернатора Шелихов, однако, уточнять не стал, но судя по его физиономии, лучившейся гордостью и самодовольством, она, скорее всего, была не маленькой.
Несмотря на ликование купцов, старая придворная лиса Державин был настроен достаточно скептически и всячески убеждал Голикова и Шелиховых не терять бдительности и не доверять первым признакам победы. Уж он-то понимал как никто, что в стране, где решение принимает обычно один человек, результат может быть порой таким же непредсказуемым, как «влияние небесных светил на человеческие судьбы». А особенно если этот человек — женщина.
Гавриил Романович оказался прав, как это уже не раз случалось в его долгой и плодотворной работе на ниве служения Отечеству.

Иван Варфоломеевич Якоби на аудиенции у императрицы сильно смутил последнюю, неожиданно так расчувствовавшись при описании заслуг купца Шелихова, что несколько раз смахивал с глаз скупую мужскую слезу. Блистая Анной и Георгием, герой Крымской войны и усмиритель кабардинцев закубанской степи, а ныне генерал-губернатор Сибири, Иван Варфоломеевич имел в глазах Екатерины особый статус. Ему многое прощалось. Письменные жалобы на губернатора и «наветы» о его бесконечных поборах и «чрезмерно активном хозяйствовании», подчас в сторону собственного кармана, никаких последствий не имели.
И все же на этот раз даже у Екатерины мелькнула мысль, что, «видать, купчина отвалил за ходатайство не поскупившись!».
И действительно, Иван Варфоломеевич, то ли с устатку, то ли хватив лишку по прибытии в столицу «опосля долгой дороги» и не выспавшись, не на шутку растрогался, описывая неисчислимые подвиги Шелихова при покорении Сибири, освоении Алеутских островов и покорении Американского континента. Дрожащим голосом взволнованно вещал Якоби, перейдя для образности почти на былинный язык, как Шелихов, «обряши народы сих земель, дикие и неприкаянные, под державную длань твою, Государыня, и указав им, просветительским перстом своим, на Православие, как единственно верную тропу к вере, спасению и торжеству разума, возродил их к новой жизни, приведши в лоно церкови Господней!»
Стоявшие рядом с Екатериной, по одну сторону Безбородко, а по другую Воронцов аж крякнули, переглянувшись с одобрением.
Однако на Екатерину, которая как раз накануне ознакомилась с очередным письмом капитана Биллингса, переданным ей Воронцовым, речь Шелихова особого впечатления не произвела. Биллингс, находившийся вместе с капитаном Сарычевым в картографической экспедиции у берегов Восточной Сибири, описал Екатерине «хозяйствование» Шелихова совсем другим языком. Из его письма вырисовывалась отнюдь не такая радужная картина.
— Это как же твой купец дикарей-то просвещал? — холодно прервала Екатерина душеизлияния генерал-губернатора. — Он что, по-ихнему говорить выучился? Или, может, они по-русски вдруг разом уразумели?
Но Ивана Варфоломеевича тоже голыми руками взять было не просто.
— МирАкль, матушка! Истинный мирАкль,  — обнес размашистым крестом увешанную орденами и медалями грудь губернатор. — Вот тебе Бог во свидетельство, всею численностью своею оборотилися в тот же час в лоно Церкови православныя, да просилися под скипетр твой священный, владычица!
Кому тут верить?
С одной стороны, Биллингс, заваливший ее письмами, где деяния Шелихова на американских островах «с безжалостным истреблением морского бобра по всему побережью» представлялись в самых мрачных красках. С другой — Шелихов…
Правда, если учесть, что британец не скрывал, что поступил на русскую службу только в надежде, что однажды сам обоснует торговлю пушниной на Восточном океане, то доводы его справедливо казались Екатерине не вполне объективными.
В конце концов, императрица решила взглянуть на купца своими глазами и после этого уже принять окончательное решение.

Глава двенадцатая
«Кучер»

1825 год, 13 декабря. Санктъ-Петербург 

Четырнадцатому не нужно было смотреть на часы, чтобы понять: отпущенное ему время истекает. Время он давно научился ощущать нутром, самой сутью своей. Так же как и не нужны были никакие показания приборов, никакие осциллограммы, чтобы понимать, что напряжение в данной точке пространственно-временного континуума доведено до предела.
Он это чувствовал своей кожей, причем в прямом и в переносном смысле. Лежащий у него в кармане пространственно-временной транспортер, замаскированный под айфон, предупреждающе нагрелся уже до такого состояния, что становилось неудобно держать его в кармане. Это было предусмотрено специально, чтобы носитель транспортера не слишком увлекался.
В довершение назревавших неприятностей кучер, которого Четырнадцатый оглушил и запрятал в багажный ящик кареты под лавкой возничего, начал проявлять признаки жизни.
«Замерз, наверное, бедняга, — подумал он про себя. — Немудрено. Без тулупа, бедолага, остался!»
Четырнадцатому действительно было жаль ни в чем не повинного крестьянина, единственной ошибкой которого было предоставление своего экипажа неизвестному господину, по всей видимости, иностранного происхождения. Стремление заработать было понятно, но как это часто бывает, оно несло за собой и неминуемые издержки. Как, например, возможность получения по голове с последующим медленным замерзанием в скрюченном положении в дорожном ящике кареты. Четырнадцатый даже всерьез задумался, не накинуть ли на несчастного тулуп, и уже было расстегнул верхнюю пуговицу воротника, засунув руку под накладную бороду, но после некоторых раздумий решил эту мысль оставить. Вечерело. Снег идти перестал. Температура к ночи, по-видимому, падала. Сделалось совсем зябко.
Объехав краем Адмиралтейский луг и не выезжая на Морскую, Четырнадцатый вновь поворотил лошадь на набережную реки Мойки. Она была менее загруженной, чем Вознесенский проспект и уж тем более Невский. Он решил сделать большую дугу, доехав таким образом до Фонтанки, и уже по набережной этой реки, недавно одетой в гранит, и затем по Гороховой вернуться к Адмиралтейской площади. А оттуда, проехав сколько получится по Исаакиевской улице, выехать в последний момент на Английскую набережную, ближе к месту, адрес которого был громогласно объявлен Сайрусом.
В принципе это и являлось главной причиной, по которой Четырнадцатый находился сейчас здесь. То, что с Дмитрием сегодня ничего не случится, он знал и так, а вот этот таинственный адрес на Английской набережной почему-то сильно интересовал Центр. В этом он и собирался разобраться.

* * *

В тот момент, когда Четырнадцатый уже всерьез начал подумывать о том, чтобы остановить карету и «проверить» в коробе все более активно подающего признаки жизни кучера, раздался спасительный стук в стенку кареты. Требовали углей. Внутри кареты, несмотря на войлочную обивку, по-видимому, тоже стало неуютно. Четырнадцатый проворно соскочил с облучка и заглянул внутрь.
Дмитрий выглядел совсем неважно. Рот разбит, левый глаз заплыл, под носом и на губах застыла запекшаяся кровь. Он сидел насупившись, потирая затекшие руки. Четырнадцатый очень ему сочувствовал и даже поклялся, что, как только получит необходимую информацию, он уж точно не откажет себе в удовольствии заехать как следует в ухмыляющуюся физиономию Сайруса.
Подсыпав горячих углей в горшок, Четырнадцатый поспешил убраться, чтобы ни взглядом, ни намеком не выдать себя. Затем, открыв седельный ящик, он осторожно выволок скрученного и скрюченного, но все еще находящегося без сознания крестьянина и, прислонив его к двери первого попавшегося дома, осторожно в нее постучал. Затем вскочил обратно на облучок и пустил карету дальше.
«Мир не без добрых людей, глядишь, и отогреют несчастного…»
Хотя будущее кучера Четырнадцатому было известно. Поэтому он и остановил свой выбор именно на нем. Он знал, что мужику, в числе бесчисленного количества обывателей, суждено было завтра, 14 декабря 1825 года, погибнуть. И это небольшое «отклонение» в размеренном ходе его короткого и бестолкового жизненного пути ровным счетом ничего не меняло.
Завтра мужик, будучи не в силах вспомнить, где был, что делал и почему, собственно говоря, оказался раздетым и в чужом доме, будет отправлен «с Богом» — по совету сердобольной кухарки, приютившей его в эту ночь, — в приют Исаакиевской церкви. До приюта, однако, он не дойдет, будучи, как и многие в тот день, втянут в круговорот столичных волнений. По какому поводу они случились, с какой стати с утра понесся над столицей колокольный перезвон, почему бегали «туды-сюды охвицеры, да солдаты, да ешо цельными ротами», крича — кто Констанция, кто — Константин, а кто — Конституция, а также — кто такие «энти Кон-стин-тунции», мужик так и не успеет понять. Как и то, почему так громко ржали лошади, барабанили барабанщики и толкался все прибывающий с окраин города хмурый народ.
Когда же к четырем часам пополудни начнет смеркаться и станут палить из пушек, и одуревшая толпа ничего толком не понявших людей наконец перестанет напирать, а наоборот, отпрянет и, смешав свои собственные ряды, хлынет в обратном направлении, мужик, который к тому времени все еще не вспомнит ни то, что он «кучерил в столицах», ни даже своего имени, увлеченный обезумевшим потоком испуганных людей, будет затянут на невский лед, который под грохотом канонады и свистом картечи разверзнется под ним, и он, как и тысячи других несчастных, ухнет в студеную невскую воду. Именно так суждено ему было закончить свое бренное земное существование. И именно так, несмотря на «отклонение», он его и закончит.
Четырнадцатому было жаль мужика, но в данном случае он ничего поделать не мог. Заниматься спасением всех и вся он просто не имел права.
«Достаточно того, что приходится это делать по причине крайней необходимости, в результате чего континуум и так трещит по швам», — оправдывал себя Четырнадцатый, подгоняя лошадей.
Голоса в карете, звучавшие все громче, отвлекли внимание Четырнадцатого от философских размышлений «о превратностях судьбы». Ему даже показалось, что он услышал звук удара… Предположить, кто оказался жертвой, Четырнадцатый не успел, так как дверца кареты с треском распахнулась и Дмитрий вылетел на дорогу. Четырнадцатый еле успел затормозить. Всего секунду спустя к горлу пленника уже был приставлен клинок. Дело принимало, прямо скажем, незапланированный оборот.
И действительно, если бы не чрезмерная любовь Сайруса к патетике, все могло бы закончиться для Дмитрия печально и гораздо раньше отведенного ему срока. А так, пока Сайрус, приставив шпагу к горлу поверженного врага, произносил свою «обвинительную» речь, Четырнадцатый бесшумно спрыгнул на землю.
Если бы Дмитрия спросили, что происходило дальше, он бы затруднился с ответом. Вроде он видел, как кучер, соскочив с облучка, двинулся к Сайрусу, но уже в следующее мгновение Сайрус сидел связанный по рукам и ногам в кабине кареты, а «мужик» превратился в молодого человека с вполне современной короткой стрижкой.
Дмитрий в изумлении хлопал глазами.
— Вы в порядке, Дмитрий Сергеевич? — участливо спросил склонившийся над ним парень. — Вы сможете сами подняться?
Дмитрий не стал ничего отвечать, лишь, перевалившись на другой бок, попытался встать. Получалось это неуклюже, и ему пришлось прибегнуть к помощи своего странного спасителя. Молодой человек, убедившись, что Дмитрий, хоть и покачиваясь, все же стоит на своих двоих, отряхнул с его залитого кровью мундира снег и дружелюбно улыбнулся. Дмитрий продолжал молчать. Заплывший глаз не позволял ему смотреть прямо, поэтому он, слегка запрокинув голову назад и в сторону, в упор разглядывал молодого человека.
Тот наконец спохватился и достал из кармана своего бесформенного зипуна накладную бороду и шапку. Нахлобучив все это на себя и хлопнув в ладоши, он, как клоун в цирке, развел в сторону руки и наигранно воскликнул:
— Та-да-а-а!
Дмитрий, покачиваясь, продолжал мрачно смотреть на стриженого, как удав на кролика. Точнее, как удав, которого только что переехал грузовик.
Молодой человек, поняв, что Дмитрий пока еще не в том состоянии, чтобы с ним можно было шутить, тихо сказал:
— Давайте сядем в карету, Дмитрий Сергеевич, а то нас могут увидеть…
Его слова заставили Дмитрия оглянуться. Несмотря на то что улица была достаточно узка, с обеих ее сторон высились фасады респектабельных домов, с колоннадами и ажурными подъездами парадных. Значит, они были все еще в центре. «Не далеко уехали», — заключил про себя Дмитрий.
Улица тем не менее была совершенно безжизненна. Газовые фонари одиноко и призрачно мерцали по обеим ее сторонам, отбрасывая пляшущие световые круги на кое-где припорошенную снегом брусчатку. Улица была вся какая-то новенькая, не обшарпанная, настолько неестественно-аккуратная, да к тому же еще совершенно пустынная, что Дмитрий вдруг на миг потерял ощущение реальности. Ему показалось, что это какие-то декорации, которые приготовили для съемок фильма, да так и забыли потом разобрать. Он задрал голову. Небо расчистилось, и наконец появились звезды. Ничего необычного. Все тот же ковш Большой Медведицы. Все так же равнодушно и холодно мерцала Полярная звезда.
Дмитрий пошатнулся. У него вдруг закружилось голова и замутило… Молодой человек, почувствовав, что Дмитрию опять стало нехорошо, подхватил его под руку.
«Еще не хватало начать блевать!» — отрешенно подумал про себя Дмитрий. Ему вдруг стало бесконечно жалко эту такую чистенькую улицу. Ни слова не говоря, оперевшись на руку участливого молодого человека, Дмитрий двинулся к карете. Его странный проводник услужливо откинул ступеньку, и Дмитрий грузно, раскачивая из стороны в сторону весь экипаж, ввалился в кабину и плюхнулся на сиденье рядом с находившимся без сознания Сайрусом. При этом он не смог отказать себе в удовольствии и что было силы пихнул его локтем под ребра. Это не возымело никакого действия. Сайрус, как тюфяк, набитый соломой, лишь перевалился в другой угол, голова его безжизненно стукнулась о стенку кареты.
Дмитрий вопросительно посмотрел на молодого человека, который запрыгнул внутрь и прикрыл за собою дверцу экипажа. Взгляд Дмитрия был, по всей видимости, достаточно красноречив, потому что молодой человек, опять отцепив бороду, тихо сказал:
— С ним все в порядке. Он придет в себя минут через двадцать. Нам этого времени будет достаточно и для того, чтобы доехать… и для того, чтобы поговорить.
Молодой человек на мгновение замолчал, ожидая, что Дмитрий наконец заговорит. Но Дмитрий не произнес ни слова. Говорить ему не хотелось. Задавать один и тот же вопрос «Кто вы?» бесконечно меняющимся персонажам этой мистерии ему надоело. Более того, он понял, что ему вообще все надоело! Больше всего на свете ему сейчас хотелось домой. Причем не в ту квартиру, которую они снимали с Марго на Гороховой теперь, а в его нью-йоркскую квартиру, в которой он мог вновь стать, хотя бы на миг, прежним Дмитрием Климовым, а никаким не Дмитрием Сергеевичем. Туда, где он смог бы побыть один. Туда, где можно было бы поспать…
— Выпейте это, — молодой человек протянул Дмитрию плоский стеклянный флакон.
Дмитрий безучастно взял склянку и отхлебнул темной, почти черной жидкости.
«Сейчас, наверное, как Сайрус…» — пронеслась шальная мысль. Он даже почти захотел вот так же привалиться в углу кареты и отрешиться от всего…
Этого не произошло. Жидкость приятной теплой волной разлилась по телу, напомнив Дмитрию, что существуют и другие напитки.
— А виски у вас есть? — Дмитрий и сам удивился звуку своего голоса. Жидкость оказалась действенной. Язык ворочался, как ему и положено, челюсть тоже вроде, наконец, отошла…
— Нет, Дмитрий Сергеевич, чего нет, того нет… — Молодой человек счастливо заулыбался и с готовностью вновь протянул волшебный флакон.
«Надо кончать с этим „Дмитрием Сергеевичем“…»
— Ну, раз нет, то… — Дмитрий взял флакон и сделал на этот раз глоток побольше. Жидкость обжигающего эффекта не имела. «Значит, не на спирту», — сделал он заключение. Но через секунду теплая волна опять разлилась по телу.
— А вас как… по батюшке? — Дмитрий уставился на молодого человека. Ему стало значительно лучше.
— Дмитрий Сергеевич, у нас мало времени, а сказать мне вам надо…
— А можно просто по имени, а то по отчеству еще… Вот вас как зовут?
— Ну, хорошо, Дмитрий Сергеевич, э-э-э… Дмитрий… — поправился молодой человек. — Давайте с этого и начнем… По крайней мере вам, наверное, тогда многое станет ясно… Дело в том, что у меня нет имени…
Молодой человек выжидающе смотрел на Дмитрия.
«Ну вот, опять загадки. Блин! Как вы мне все надоели, загадочные вы мои!» — Дмитрий осторожно потрогал рукой затекший глаз.
— Это как — нет имени… — начал он было, но молодой человек перебил его:
— Вы можете называть меня просто Четырнадцатый…

Глава тринадцатая
ЧП

Наше время. Санкт-Петербург. Академия Времени 

Дмитрий прекрасно помнил свой первый день в академии и первое занятие. Все было «по-домашнему» и вместе с тем чрезвычайно торжественно. Их курс расположился в одной из старинных аудиторий исторического во всех отношениях здания. Дмитрий специально пересчитал присутствующих по головам — вместе с ним и Марго присутствовали всего одиннадцать человек. Амфитеатром спускавшиеся из-под потолка ряды кресел в основном пустовали. По залу, не рассчитанному на такое малое заполнение, звук немного «гулял», эхом отражаясь от стен, но зато все хорошо было слышно даже без микрофона.
В этот день не только зал, все здание Морского корпуса было опустевшим. То ли из-за того, чтобы понапрасну не сталкивать кадетов ФСВ с «обычными» курсантами, которые как ни в чем не бывало продолжали здесь учиться, то ли чтобы сразу приучить воспитанников к тому, что общепринятого представления о Времени, включая и дни недели, для них теперь не будет, Центр назначил первое, ознакомительное занятие и торжественный прием в «кадеты» на субботу 7 сентября.
То, что здесь происходит что-то экстраординарное, Дмитрий и Марго почувствовали еще на подходе к зданию. И набережная, и окружавшие корпус улицы были перекрыты усиленными нарядами дорожной полиции. Во дворе академии стояло четыре черных «восьмерки» «Ауди» с мигалками на крыше. Несмотря на выходные, имела место явная активизация «дорожно-ремонтных» работ. Над открытыми в нескольких местах канализационными люками склонились задумчивые ребята, с таким вниманием изучая скрытые от глаз таинственные недра подземелий, что, честное слово, хотелось к ним подойти и попросить тоже заглянуть внутрь. Что Марго на «зеленом» глазу и сделала. Бедный малый в белой каске, на полкорпуса торчавший из люка, увидев ноги Марго, уходящие в поднебесье, покрылся испариной и потерял дар речи. Его товарищ, который стоял рядом с большим гаечным ключом, закашлялся и только коротко буркнул: «Не положено».
Дмитрий чуть не лопнул, давясь от смеха. Ему с Марго даже пришлось спрятаться за угол дома и как следует отсмеяться, утирая слезы, над этим коротким и четким уставным «не положено» дорожного «ремонтника».
Настроение у них было приподнятое. Их лично встретил Синицын и, проведя через пост охранника, направил в аудиторию. У входа в зал стояли накрытые белыми скатертями столы, на которых были расставлены термосы с кофе и тарелки с бутербродами и пирожными.
— Ух ты, клево! — Марго налила в пластиковый стаканчик кофе и положила на такую же тарелочку кусок кекса.
Дмитрий просто налил себе кофе. Есть ему не хотелось.

За большим и длинным преподавательским столом сидели четверо мужчин и молодая миловидная женщина. Лицо одного из мужчин показалось Дмитрию знакомым. Только вот где он его видел, вспомнить никак не мог. Наконец Синицын подошел к столу, о чем-то коротко пошептался с членами президиума и, повернувшись к аудитории и хлопнув в ладоши, вполне по-домашнему произнес:
— Ну что, начнем, пожалуй.
Никто возражать не стал, и в зале воцарилась тишина.
— Бессмысленно говорить о важности сегодняшнего дня в вашей жизни. — Борис Борисович окинул присутствующих приветливым взглядом. — Также бессмысленно говорить о важности вашего выбора. Во-первых, потому, что для многих этот выбор был сделан за них… самими сложившимися обстоятельствами. — Синицын опять помолчал для значимости. — А во-вторых, я думаю, для каждого из вас очевиден тот факт, что… особенность вашего положения заключается в том, что из сложившейся ситуации нет выхода. — Синицын обвел взглядом зал. В том, что он полностью владел аудиторией, можно было не сомневаться. — …И дело даже не в том, что вас кто-то будет здесь удерживать насильно… Нет-нет… Совсем наоборот… Удерживать вас будет та самая ситуация, благодаря которой каждый из вас оказался сегодня в этом зале!
Эти слова как-то сразу запали тогда Дмитрию в душу. Он уже давно и сам относился к своей «ситуации» как к чему-то вполне одушевленному, называя ее Аномалия. Но в тот момент он вдруг со всей ясностью осознал, что Аномалия выбрала его для осуществления вполне определенных задач и по каким-то особым, ему пока не ведомым соображениям, в которых еще предстояло разобраться.
Тогда же он впервые понял, что «выбрала» она не только его, но и других «служителей» на разном временном отрезке. Дмитрий даже почувствовал невольный укол ревности. Ему не хотелось расставаться со своей «избранностью», правда, с другой стороны, — Дмитрий незаметно оглянулся вокруг — было приятно ощущать, что ты все-таки не одинок.
— …поэтому, — вновь донесся до него голос Синицына, — самый верный путь — относиться к ХРОНОСу как к дому, как к семье, как к месту, где вас всегда встретят и всегда помогут…
— Что такое ХРОНОС? — Дмитрий незаметно наклонился к Марго.
— Ты что, спишь, что ли? Наш отдел так называется, где мы служить будем, — ответила сдавленным шепотом возбужденная Марго.
Далее слово взяла женщина, которую Синицын представил как полковника Федеральной службы времени Шуранову Дарью Валентиновну.
Полковник, грациозно цокая высокими каблуками, прошлась перед столом президиума к маленькой трибуне.
— М-м-м… — шутливо облизывая губы и толкнув Дмитрия в бок, прошептала, хихикая, Марго. — Какая «Маша»!
Судя по всему, у нее было прекрасное настроение.
Дарья Валентиновна действительно выглядела как манекенщица на подиуме. Ее официальный серый костюм с чуть удлиненной юбкой лишь подчеркивал точеную фигуру. Полковник, судя по всему, отдавала себе отчет, какое впечатление она производит на мужчин. Поэтому была строга, неприступна и холодна, как Снежная королева.
Она тоже говорила о важности происходящего, об избранности каждого из присутствующих, о величии миссии, за которую все теперь должны были почувствовать небывалую ответственность перед организацией и перед Родиной, и, как бы в подтверждение своих слов, предоставила слово… помощнику президента.
Тут Дмитрий вспомнил, где он видел этого совсем еще молодого человека. По телевизору! Ого! Круто…
Помощник был еще более краток, сказав, что Родина возлагает на них большие надежды и что отныне их «частная», как он выразился, жизнь закончена и начинается «общественное служение». Он отметил также, что теперь они поступают на полное государственное обеспечение. Но этот вопрос, по всей видимости, мало волновал аудиторию, стоявшую на пороге настолько уникальных возможностей, которые они только начали изучать, что всякие меркантильные соображения и прочие соблазны материального мира давно уже отступили для них на второй план. Для многих, так же, как для Дмитрия и Марго, это был момент, когда менялся как сам подход к жизни, так и взгляд на свое собственное предназначение.
После приветственной речи помощник с Дарьей Валентиновной сразу же уехали, и группа под руководством Синицына приступила к организационным вопросам.
Борис Борисович вкратце обрисовал структуру подразделения и задачи каждого. Он еще раз подчеркнул, что организация призвана лишь поддержать своих выпускников, используя безграничные как материальные, так и интеллектуальные ресурсы государства. Но так как о вещах, которыми им теперь придется заниматься, еще десять лет назад никто не мог и подумать, многие вопросы они будут изучать, как говорится, вместе и с нуля. И скромная задача ХРОНОСа будет в основном сводиться к тому, чтобы максимально подготовить их, своих воспитанников, к любым «внештатным» ситуациям.
— Вот этим мы и будем заниматься… — задумчиво заключил Синицын и, обведя аудиторию взглядом, заявил: — С этой минуты каждому из вас будет присвоен кодовый номер. Привыкайте пользоваться им, нежели вашими привычными именами. Зачем это нужно, я сейчас вам объяснять не буду. Скажу лишь, что при прохождении очередного экзаменационного этапа ваш кодовый номер будет понижаться на десять единиц, пока не дойдет до числа третьего десятка. Это будет означать, что «обучение» ваше подошло к концу и вы готовы к выполнению работы самостоятельно. С этого момента каждый из вас будет подотчетен непосредственно Центру, представителей которого вы только что видели. — Синицын для верности указал на дверь, в которую удалились «модельный» полковник и помощник президента. — Да, и еще вот что… — На этот раз Синицын молчал дольше обычного. — В академии уже есть два курса… с кадетами и преподавателями которых вы будете встречаться на общих занятиях. Выпускников же, а точнее, уже действующих агентов Службы Времени вы вряд ли когда-либо встретите. Особенно тех, кто носит кодовые номера первых двух десятков… Ну разве что в зеркале, когда вы сами дойдете до соответствующей степени овладения материалом и континуумом, — вдруг улыбнулся Синицын напрягшемуся залу.
Шутка понравилась. Народ заерзал на лавках и зашушукался. Борис Борисович дал новичкам вдоволь посмаковать имидж «суперагента», который рисовался в воображении каждого и который они на себя уже мысленно примеряли. Когда шум стих и внимание аудитории вновь вернулось к нему, он быстро и уже без улыбки добавил:
— Ну, или еще в тех случаях, которые принято называть «чрезвычайными», или попросту ЧП.

Глава четырнадцатая
Новая функция

1825 год, 13 декабря. Санкт-Петербург 

Дмитрий глядел на Четырнадцатого, но перед его взором стояло лицо Синицына.
«ЧП… ЧП… ЧП…» — пульсировало у него в мозгу.
— Очень приятно, — не нашелся сказать ничего более подходящего Дмитрий.
— Мне тоже… — просто отозвался Четырнадцатый.
Они помолчали.
— Получается, что я куда-то вляпался, да? — Дмитрий вопросительно поглядел на молодого человека.
— Хорошо, что вы это понимаете, — просто ответил его собеседник.
— А в чем суть, не знаете? — спросил как бы невзначай Дмитрий. Он старался казаться как можно более спокойным, но где-то в районе желудка образовался холодный ком. Дмитрий с тоской посмотрел в окно кареты. Появились первые прохожие.
— Люди просыпаются, отправляются в театры… — как бы отвечая его мыслям, произнес Четырнадцатый.
— Что-то они поздновато просыпаются, — механически отозвался Дмитрий.
«Сколько сейчас времени-то? Наверное, уже часов восемь вечера…»
— Ну, это смотря когда лечь, — с коротким смешком отозвался молодой человек. — Мы с вами находимся в самом великосветском районе Петербурга, где свои порядки. Жизнь здесь вечером только начинается…
Стоящая перед парадным одного из домов карета ни у кого вопросов не вызывала. Молодой человек помолчал еще какое-то время, видимо, ожидая, что Дмитрий что-то ответит, но Дмитрий молчал.
— В чем причина, Дмитрий Сергеевич… э-э-э… Дмитрий, — в который раз поправился молодой человек, — я не знаю. Именно в этом я и хочу разобраться. Мы с вами встречаем Сайруса уже второй раз, а случайностей в нашем деле не бывает.
— Мы? — Дмитрий в недоумении уставился на Четырнадцатого.
Тот в ответ только улыбнулся.
— А вы что, не помните? Правда, в первый раз я не представился… Не было возможности… Калифорнийский берег помните? Пираты, арба с вином…
— Вы! — Дмитрий подскочил на месте и даже поперхнулся. — Так это были вы! Теперь я начинаю что-то понимать… И еще тогда, в отеле, у форта!
— Ну вот, вы и вспомнили. — Молодой человек с симпатией смотрел на Дмитрия. — Только хочу вас сразу предупредить, что я ни в коем случае не слежу за вами и уж тем более не осуществляю функций няньки, просто… Наши интересы по неизвестной мне пока причине на этом этапе пространственно-временного континуума совпали.
Дмитрий невольно оглянулся на все еще находящегося без сознания Сайруса.
— Ну, иногда, правда, приходится и вмешаться, — быстро поправился Четырнадцатый, — но это всего лишь так, товарищеская услуга… У нас ведь тоже «один за всех и все за одного», не так ли?
— Спасибо, — тихо ответил Дмитрий. — Кстати, а как это у вас получилось? Ну… — Дмитрий выразительно посмотрел на связанного Сайруса.
— А, это! Да все очень просто. У вас в айфоне есть одна особая функция, которая иногда оказывается очень кстати…
Дмитрий вдруг похолодел и нервно хлопнул себя по карману.
«Что же я, дурак, про айфон-то совсем забыл!»
— Айфон ищите? — участливо осведомился молодой человек.
При этих словах он достал из кармана Сайруса айфон Дмитрия. Дмитрий радостно потянулся к нему, но, к его удивлению, молодой человек отдернул руку. Видимо, придя к выводу, что Дмитрий уже вполне очухался, он нагнулся к нему:
— Как раз в нем-то и проблема! Дело в том, Дмитрий, что вам теперь пользоваться вашим айфоном никак нельзя. Я не хочу вдаваться в детали, но поверьте мне на слово: если хотите неприятностей с непредсказуемыми последствиями, вам достаточно еще один раз нажать на кнопку перехода!
Дмитрий в недоумении смотрел на своего спасителя.
— По-видимому, ваш айфон заражен каким-то вирусом, который позволяет третьим лицам отслеживать ваши временные перемещения. Это не просто неудобно, но и опасно. Потому что мы пока не знаем их целей. Но насколько я могу судить, да и вы тоже — опыт у вас есть, дружественными их действия назвать никак нельзя.
Дмитрию вдруг стало не по себе.
— Вы еще мягко их назвали — «третьи лица»! Что же теперь делать?
— Мы сейчас направляемся по одному адресу, который, по-видимому, чрезвычайно важен и который, возможно, приоткроет нам завесу тайны. Сейчас очнется Сайрус. О том, что произошло, точнее, мое вмешательство он помнить не будет. Я прошу вас, Дмитрий, доиграть вашу незавидную роль пленника до конца. Не волнуйтесь! Если вы не будете лезть на рожон, с вами ничего не должно случиться. Совершенно очевидно, что вы нужны ему живым. У него было полно возможностей вас прикончить, извините за прямоту, но он этого не сделал. Мне кажется, что разгадка связана с этим адресом… Давайте посмотрим. Потом мы что-нибудь придумаем. Поверьте мне, варианты вашего возвращения есть! Не простые, но есть. Да и потом, я буду рядом…
Дмитрий молчал. Очевидно было, что Четырнадцатый — его единственный шанс к спасению. В искренности его слов и намерений Дмитрий не сомневался. Как и в опыте.
«Вообще-то он, как „старший по званию“, мог бы просто приказать…» — подумал Дмитрий. Молодой человек, который общался с ним на равных, стал ему еще более симпатичен. Дмитрий снова с тоской посмотрел на свой бесполезный айфон, которым Четырнадцатый для убедительности хлопал по ладони во время своей речи.
С экрана айфона ему как ни в чем не бывало улыбалась своими чувственными губами «его» пропавшая Ленка. Дмитрий вздохнул.
— Как скажете, Четырнадцатый! — коротко ответил он.
Молодой человек с облегчением убрал телефон Дмитрия к себе в карман.
— Только я хотел спросить… — начал Дмитрий.
— Что? — отозвался молодой человек, приторочивая опять накладную бороду.
— Вы сказали, в айфоне есть особая функция…
— А это… Ну да… Когда выставляете дату перехода, поставьте еще и время… но только по нулям. И тогда все вокруг замрет. Но — и в этом-то и заключается большое удобство — ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ вас! Точнее, мир не замрет, просто всё замедлится в сотни раз! И помните, когда я говорю «всё», я имею в виду всё! Замедлится даже движение молекул воздуха. Так что дышать в этот момент будет затруднительно… Но если вы можете задерживать дыхание, то за эту, скажем так, паузу можно… как минимум очень многое успеть, а как максимум — даже спасти себе жизнь! Поверьте, много раз проверено.
Молодой человек закончил свой камуфляж и, осторожно развязав неподвижного Сайруса, смотал веревку, и убрал ее в карман. Затем, ободряюще подмигнув Дмитрию, бесшумно выскочил из кареты и прикрыл за собой дверцу.
Экипаж качнулся, когда он устраивался на своем «водительском сиденье», и вскоре карета вновь покатилась по улице как ни в чем не бывало.

Глава пятнадцатая
Аудиенция

1788 год. Санкт-Петербург 

Шелихова была права, разъясняя еще зимой молодому Резанову причины, по которым она считала свое присутствие на приеме у императрицы излишним. Ожидавшая увидеть такого же бородача, с брюхом наперевес, каким предстал когда-то ее взору Голиков, императрица была приятно удивлена статью Шелихова. Перед ней стоял высокий, плечистый господин, по-другому и не скажешь, одетый в камзол дорогого английского сукна, с атласной, прошитой серебряной ниткой жилеткой, из-под которой выглядывала белоснежная манишка. Длинные ноги обтягивали чулки до колена, искусно перехваченные черными бантами. Коричневые английские туфли с серебряными пряжками довершали его внешний облик. Лицо Шелихова в отличие от лоснящейся физиономии Голикова было гладко выбритым. На голове ладно сидел напудренный парик с заплетенной в косицу черной шелковой лентой. Парик выгодно оттенял его обветренное и загорелое лицо. В общем, выглядел Шелихов так, как и полагалось капитану, только что вернувшемуся из заморских странствий.
Аудиенция прошла в целом успешно, хотя царица была неразговорчива. Дав возможность мореплавателю самому поведать о своих приключениях, императрица, прикрывая кулачком зевоту, терпеливо выслушала еще раз то, что она уже и так давно знала из донесений, писем и отчетов ее кабинета.
Коммерц-коллегия, потрясенная презентацией Якоби, единогласно утвердила передачу открытых американских земель компании Голикова — Шелихова в полноправное и единоличное владение, с предоставлением долговременного кредита в двести тысяч рублей без каких-либо налоговых удержаний на разработку и обустройство.
Адмиралтейств-коллегия выделила флот, состоящий из двух линейных и четырех курсирующих кораблей, для охраны территорий.
Зашевелился и Синод, изъявив желание отправить в далекие земли «монашествующее духовенство, дабы закрепить успехи в деле донесения до диких народов Слова Божия».
Однако окончательное решение вопроса оставалось за императрицей, и оно удивило всех, кроме, пожалуй, Державина, который каким-то внутренним придворным чутьем своим один предугадал исход событий.
После аудиенции у императрицы прошло еще два самых томительных месяца ожидания, пока, наконец, был получен царский вердикт.

«…В качестве вознаграждения за услуги, оказанные Нам, на благо Отечества, купцами Голиковым и Шелиховым, всемерно преуспевших в открытии неизведанных до селе земель и учреждения на оных торгового и промыслового дела, Мы, государыня Всероссийская и прочая, и прочая, и пр….всемилостивейше повелеваем наградить оных купцов золотыми шпагами и медалями с Нашим ликом с одной стороны и пояснительной надписью с другой, гласящей, что сии награды были предоставлены Правительствующим Сенатом за смелость и благородство, явленные на службе Отечеству. Награды сии надлежит носить повсеместно, являя тем самым образец свидетельства благодарности Нашей и пример бескорыстного и праведного служения на благо Отечеству».

В монополии купцам было отказано. Однако было разрешено «подчинять себе вновь открытые ими территории». Флот в свете приближающейся войны со Швецией вдруг оказался совершенно необходим на Балтике. Двести тысяч обещали, однако, предоставить. Но на следующий год…
Не нужно было быть семи пядей во лбу и просить Гавриила Романовича разъяснить «сей царский указ». Всем и так было ясно, что это вежливо завуалированный отказ. Практически во всем. Державин, казалось, был расстроен более, чем остальные. Шелихов задумчиво поигрывал полученной в награду шпагой, которая в его руках казалась детской игрушкой. Наталья Алексеевна пошла, наконец, распорядиться о сборах в обратную дорогу. Петр Гаврилович Резанов тяжело вздыхал, расстроенный, что мало уже чем мог помочь своим гостям. Прискакавший специально из Пскова, чтобы проводить гостей, Николя взволнованно смотрел на Державина, который, погруженный в свои мысли, в свою очередь, смотрел в окно.
С Екатериной и с ее отношением к делу, о котором пеклись сибирские купцы, как и с ее отношением вообще к меховой коммерции на дальних, восточных рубежах империи, было все ясно. Больше незачем было себя «обманывать», что матушка-де, разобравшись, незамедлительно поддержит инициативу предпринимателей. Нет-нет, теперь, когда Екатерина знала в деталях всю историю освоения сибирских и американских земель, становилось предельно ясно, что это направление развития государства ее просто не интересует.
Нельзя было, конечно, сказать, что ее не тронул рассказ Шелихова или «мольбы» индейцев о присоединению к православному царству. Или, наконец, тот факт, что теперь уж никто, даже Биллингс, не скажет, что «русские не знают, с какой стороны к кораблям подходить». Достижения русских промысловиков в Восточном океане были не менее значительными, чем достижения других наций. И иностранные послы очень кстати оказались тому свидетелями! И все же…
И все же война со шведским королем была императрице «ближе». Интересы Европы понятней и, можно даже сказать, родней. Здесь царило «просвещение», здесь зародилась «цивилизация»! И именно в Европе хотела Екатерина зарекомендовать себя как правительница, достойная величия эпохи.
Впрочем, одна положительная сторона у этого затянувшегося дела, на основании которого в дальнейшем уже ее преемники будут выстраивать свои геополитические интересы на тихоокеанских рубежах империи, все же была. Екатерина своим указом как бы создавала прецедент и косвенно признавала, закрепляя за Россией вновь открытые американские земли.

Только Шелихов не унывал. Эта черта в его характере полностью отсутствовала. Иначе бы он не добился того, что стало ему подвластно. Размахивая подаренной шпагой, он собирался вернуться в Иркутск и, вновь снарядив корабли, отправиться на поиск новых земель, которые теперь, согласно новому царскому рескрипту, уже всецело принадлежали бы ему. Николя смотрел на него с восхищением и даже некоторым недоверием.
«Возможно ли, чтобы в одном человеке было столько жизненной силы?» — задавался вопросом молодой человек. Он даже не сразу услышал о приглашении Шелихова навестить их в Иркутске, где он обещал встретить Николя с «сибирским размахом» и показать город, где однажды «служил его батюшка».
Шелихова ничего не сказала, а только, тесно прижав его к себе, опять три раза поцеловала замлевшего Николя в губы.
Но как ни рвалось его сердце вслед за сибиряками, как ни хотелось ему вырваться из обыденной повседневности своей жизни и вдохнуть полной грудью воздух, наполненный ароматом ветра странствий, так красочно описанный Григорием Ивановичем, даже при всей неудержимости молодой фантазии это ему казалось маловероятным.
Однако как это часто бывает, то, что нам иногда кажется делом уже свершившимся, вдруг рассыпается в прах, а то, что представляется неосуществимым, вдруг исполняется с завидной стремительностью.
Николаю Петровичу Резанову шел всего лишь двадцать четвертый год. Конечно, ему было невдомек, что пройдет всего несколько лет, и ему придется воспользоваться приглашением Шелиховых. Причем при самых критических обстоятельствах.

Глава шестнадцатая
Портал

1825 год, 13 декабря. Санкт-Петербург 

Про то, что он «не осуществляет функции няньки», Четырнадцатый, конечно, соврал. Именно этим он сейчас и занимался. Правда, у него на то, как ему казалось, были весьма веские основания. Это он и пытался отобразить в своем отчете Центру.
Непосредственным направлением его «деятельности», которую он осуществлял в рамках Федеральной службы времени, была Британия. Или, точнее, ее влияние на судьбу России. Именно этому были подчинены все его исследования и деятельность. Причем период, которым он занимался, был более ранний, чем XIX век. Этим столетием занимался отдел Синицына. Четырнадцатого интересовало время проникновения масонства на территорию России, которое началось в сороковых годах XVIII века. По его не подтвержденной пока фактами теории именно с этого момента Россия стала совершать на геополитической арене ошибку за ошибкой. Была ли здесь какая-то причинно-следственная связь или этот след был ложный, он и пытался понять.
На Дмитрия, точнее, на его «провал в прошлое», он натолкнулся, можно сказать, совершенно случайно, но Четырнадцатый в случайности не верил. Личный опыт давно уже убедил его, что за каждой случайностью, как правило, скрывались чьи-то вполне реальные интересы. Масонство же он для себя определял гораздо шире общепринятого понятия. Для него это было, скорее, кодовое название, которым он для краткости объединял все «тайные общества», которые однажды с завидным постоянством вдруг стали образовываться на карте средневековой Европы.
Вопросов здесь было больше, чем ответов, и пытаться выстроить единую стройную концепцию по этому направлению было все равно что пытаться пахать море. Найти ответы на эти вопросы было не просто. Такой задачи Четырнадцатый перед собой и не ставил. Цель его была чисто практическая — судьба России. Естественно, что активизация «рыцарей Просвещения», их необъяснимый интерес к далекой России не могли не привлечь его внимание.
И конечно, не случайно, что «полигоном» для отработки новой стратегии и проверки своих явно «накопившихся» сил «тайные общества» Европы выбрали «новый» Американский континент, за который схватились поначалу в невидимой, а затем и во все более явной борьбе четыре сверхдержавы того времени — Британия, Франция, Испания и Россия.
Самое интересное и знаменательное заключалось в том, что, как показала в дальнейшем история, со временем в этой схватке проиграли все сверхдержавы. Победителями вышли как раз те самые «рыцари Просвещения», которые, своевременно воспользовавшись ситуацией и умело направив недовольство народных масс, соркестрировали отделение британских американских колоний от матки-метрополии и, вовремя подсуетившись, явились «отцами-основателями» совершенно нового государственного образования, которое получило название Американские Соединенные Штаты.
Во время своих путешествий в прошлое Четырнадцатый видел и другие варианты развития исторических событий. Он, естественно, отдавал себе отчет в том, что вариантов этих — бесконечность. Видел он и совершенно иную судьбу как Американского континента, так и России.
Определить перекресток Истории, ту точку, где на пространственно-временном полотне континуума образовался тот самый «узелок вероятности», — как он это окрестил, — в результате которого события начали развиваться именно так, а не иначе, и являлось его первоочередной задачей.
Точнее, эта была ОБЩАЯ задача всех агентов ФСВ. Всей элиты Службы, которые носили порядковые номера «нижних» десяток, от 10 до 29, и которых в структуре в шутку называли «ангелами».
Помогать же «духам», как в ФСВ по традиции называли новобранцев, чьи кодовые номера шли от 30 до 60, или каким-то образом участвовать в их судьбе не только не приветствовалось, но даже было бы запрещено, если бы…
Если бы ситуация, сложившаяся у Четырнадцатого с Дмитрием, была единственной. Но в том-то и дело, что она повторялась на разных этапах и с разными агентами с удивительным постоянством. Причину этого пока никто не мог объяснить даже в «недрах» организации.
Поэтому никакой специальной главы устава в вечно меняющихся правилах ФСВ по этому поводу тоже пока не существовало. Традиционно в Центре ее рассматривали как нежелательную по причине, которую хранили в строжайшей тайне.
Дело в том, что, как правило, в результате подобных союзов «ангелов» и «духов» в живых всегда оставался кто-то один…

Сайрус пришел в себя внезапно. Дмитрий даже вздрогнул, когда он вдруг резко выпрямился и как ни в чем не бывало вопросительно уставился на своего пленника. Было полное впечатление, что кто-то остановил видеоизображение, развернувшееся у Дмитрия перед глазами, и вот теперь, нажав на пульт дистанционного управления, запустил снова. Даже тон, с которым Сайрус обратился к Дмитрию, подразумевал, что он его спрашивает о чем-то уже не в первый раз.
— Вы что, Дмитрий Сергеевич, дар речи потеряли? Или чувств лишиться изволили-с?
Дмитрий даже рот открыл от изумления.
«Вот это… средство!» — в восхищении подумал про себя Дмитрий, имея в виду тот препарат, которым напичкал Сайруса Четырнадцатый. Действие подобного, только с обратным эффектом, он только что испытал на себе. И вот теперь прямо-таки магическое «возвращение» Сайруса в действительность.
— А? — машинально переспросил Дмитрий.
— Я говорю, что мы уже почти совсем доехали, а я еще не выяснил у вас два чрезвычайно интересующих меня обстоятельства…
Говоря это, Сайрус наклонился к окну. В его глазах мелькнуло недоумение.
— Э-э… Оказывается, мы уже приехали! Странно… Ну да ладно, у нас с вами сейчас будет предостаточно времени… поговорить!

Дом на Английской набережной, перед парадным подъездом которого остановилась карета, соответствовал району своего месторасположения. Роскошный трехэтажный особняк компактно втиснулся между тесно прилегавшими к нему такими же мини-дворцами.
С улицы хорошо были видны роскошные хрустальные люстры, заливающие светом окна второго этажа. По-видимому, это бальная зала, насколько Четырнадцатый мог судить с облучка экипажа.
Поправив накладную бороду, молодой человек соскочил на землю и открыл дверцу кареты.
Ему навстречу вполне довольный собой вылез Сайрус. Дмитрий, который до этого смотрел в окно, повернулся и уставился на Четырнадцатого с немым вопросом в глазах. Четырнадцатый ободряюще ему кивнул, хотя что делать дальше, он тоже не очень понимал, предоставив событиям возможность развиваться своим чередом. Сайрус между тем уже громко стучал в дверь подвесным молоточком.
Откинув ступеньку, Четырнадцатый помог Дмитрию выбраться и теперь, поддерживая его под руку, стоял рядом с ним за спиной Сайруса в ожидании того, что будет дальше.
По-видимому, их ждали. Дверь почти сразу распахнулась, выплеснув свет, шум и гам переполненного гостями дома. Бросалась в глаза огромная мраморная лестница, уходившая ввысь и заполненная спускавшимися и поднимавшимися гостями. Вдоль перил, перевитых гирляндами живых цветов, стояли лакеи в позолоченных ливреях. Мужчины в черных фраках, офицеры в зеленых и белых парадных мундирах, увешанные аксельбантами, орденами, разноцветными лентами, и дамы в открытых длинных платьях всевозможных расцветок и оттенков, от белых и розовых до нежно-голубых и лиловых, сверкавшие декольте и бриллиантами, переполняли помещение.
Откуда-то сверху доносились звуки музыки. Играли концерт Баха для двух скрипок и струнного оркестра в ре-миноре…
Все это мозг Дмитрия отмечал совершенно автоматически. Контраст с уснувшей улицей или, точнее, по определению Четырнадцатого, еще не проснувшейся, был разительный. Ослепленный ярким светом и обалдевший от шумного веселья, Дмитрий не сразу обратил внимание на даму, которая стояла за двумя здоровенными лакеями, отворившими дверь.
Сайрус отступил чуть в сторону и, склонившись в галантном поклоне, наигранно, как статист плохого провинциального театра, произнес:
— Восхитительнейшая Ольга Александровна, ваше повеление исполнено! Принимайте вашего героя! Не обессудьте, если по ходу дела его пришлось слегка помять…
Дама слегка отступила, как бы приглашая их войти, и яркий свет озарил ее лицо и фигуру. Нежно-персикового оттенка атласное платье, увитое ажурными лентами и бантами по пышному кринолину и усыпанное блестками, засверкало в свете канделябров. Глубокое декольте открывало высокую грудь до пределов возможного. От этого великолепия и так-то было трудно оторвать глаза, а тут еще на левой груди дамы кокетливо пристроилась то ли родинка, то ли мушка, которая гармонировала с такими же на шее и на щеке.
Так, по родинкам, взгляд Дмитрия поднялся до лица красавицы, которое обрамляли белые букли сильно напудренных волос, перевитые жемчужными нитками.
От неожиданности Дмитрий вздрогнул и громко вскрикнул. Ноги его подкосились. Волнения последних двух часов да и физические страдания вдруг навалились на него. Паркетный пол прихожей вдруг вздыбился и рванулся ему навстречу…
— Ленка! — последнее, что он смог выдохнуть, прежде чем потерял сознание.

Все дальнейшее произошло в считаные доли секунды. Четырнадцатый дернулся вперед, чтобы поддержать Дмитрия, но Сайрус опередил его. Заграбастав обмякшего Дмитрия в свои объятия, он буквально ввалился вместе с ним в дверной проем. Дверь, отсекая шум и гам праздничного веселья, захлопнулась перед самым носом Четырнадцатого. Некоторое время ему казалось, что музыка все еще доносится до него, но вскоре она стихла. Вокруг опять воцарилась полная и теперь уже кажущаяся неестественной тишина…
Несмотря на мороз, Четырнадцатый вдруг покрылся испариной.
— Барин, а деньги! — бешено заколотил он в дверь кулаками.
Лихорадочно работавшее сознание, казалось, само подсказывало нужные фразы. Хотя нутром Четырнадцатый уже чувствовал, что это бесполезно. Внутри дома стояла такая же полная тишина, как и вокруг. Совершенно машинально, в какой-то прострации, он продолжал отчаянно колотить в дверь.
Наконец послышался шорох, затем звук отпираемых засовов, и в дверном проеме показалась заспанная физиономия.
— Тебе чего?
На агента ФСВ в недоумении уставилось помятое лицо дворецкого с взъерошенными бакенбардами. Было видно, что стук в дверь прервал послеобеденный сон лакея. За его плечами виднелась все та же мраморная лестница, взбегавшая вверх, правда, теперь она была абсолютно пустынна и погружена во мрак, и судя по всему, уже очень давно. Хрустальные люстры были задрапированы в чехлы. Канделябры давно никто не натирал — бронза потемнела и покрылась темными пятнами. Скромно освещенные несколькими свечами обширные покои пустынного дома тонули в полумраке и выглядели зловеще и неприютно.
— А где барин? — на автомате задал вопрос заспанному лакею Четырнадцатый.
— Какой барин? Барыня у нас… — с перепугу начал было дворецкий, но остановился. Растерянность его стала отступать.
Видя, что за взлохмаченным бородатым кучером из черной кареты не показалось ни городового, ни жандармов, привратник приосанился. Маленькие бегающие глазки его под кустистыми бровями засветились злобой сторожевого пса.
— Ты чё это, рожа нечесаная, благородных людей беспокоишь?! Надрался уж где-то! А вот я тебя сейчас да в жандармскую! — начал накручивать обороты надувавшийся важностью дворецкий. — А ну, пошел отседова!
Но Четырнадцатый его уже не слышал. В его мозгу запоздалой догадкой «мигало» только одно слово: «Портал!»
Это был один из тех редчайших случаев в его жизни, когда он не знал, что делать.

Часть пятая
Между прошлым и будущим

Беспокойся не о том, чтобы создать благоприятные возможности, беспокойся о том, чтобы их не упустить.
Герцог Франсуа де Ларошфуко

Глава первая
Таланты и поклонники

1792 год. Санкт-Петербург 

Ольга Александровна Жеребцова могла быть недовольна чем угодно, но только не той ролью, которая была ей уготована, казалось, с самого момента ее рождения. В свои не полные двадцать два года она излучала такой блеск славы, богатства, успеха и всеобщего поклонения, что этому могла позавидовать любая придворная красавица. На призывный, слепящий свет, исходивший от нее, слетался, как мошка на горящий в ночи фонарь, весь великосветский Петербург.
Не было сколько-нибудь значительного вельможи или собиравшегося таковым стать придворного, который не спешил бы оказаться в шумной толпе ее поклонников и почитателей. Который не стремился бы занять место в прихожей, перед золочеными дворцовыми дверьми, откуда должна была показаться Она. Который не томился бы надеждой подать ей конец случайно оброненной шали или оказать еще какую-нибудь, пусть самую незначительную услугу, лишь бы только предстать пред взором ее всегда насмешливых, пронзающих насквозь, невозможно-прекрасных глаз. Поговаривали, что сама императрица полюбила уединяться с ней в своих покоях, чтобы обсудить дела, которые мужским ушам обычно слышать не пристало.
Злые языки поговаривали, что всем своим невиданным успехам Ольга Александровна была обязана исключительно «головокружительному карьеру» ее родного брата — Платона Александровича Зубова. И в этом, безусловно, была доля истины. Однако достаточно было узнать Ольгу Александровну чуть поближе, чтобы признать — ее личные качества сыграли не менее важную роль.
Молниеносный взлет к вершинам власти и богатства всех Зубовых, даже на фоне других примеров эпохи екатерининских «временщиков», казался невероятным. Хотя если подходить к этому вопросу с философской точки зрения и помнить о том, что вряд ли что в жизни происходит «вдруг» или «случайно», следует заметить, что мало кто еще, кроме Зубовых, был в то время более «достоин» того, чтобы занять подобное положение.
И если все признавали, что дети у Александра Николаевича Зубова, ныне канцлера и обер-прокурора правительствующего Сената, и его благоверной супруги, Елизаветы Васильевны, как говорится, «удались на славу», то вот настало время, и Слава к ним и пожаловала!
Красота, как утверждали еще древние греки, есть не менее ценное проявление «божественного дара», чем добродетель или, скажем, доблесть. Разница заключается лишь только в том, что ежели прочие совершенства можно достигнуть с возрастом или развить в себе при известном прилежании и упорстве, то красота — она либо есть, либо ее нет! И если ее нет, то тут уж, как говорится, мало что можно поделать для исправления ситуации.
Не зря с незапамятных времен люди, наделенные этим «талантом», привлекали внимание и пользовались повсеместным преклонением наряду с богами и героями. Все понимали: «Сие есть дар Божий!» — а значит, и носитель этого дара — человек особый, отмеченный свыше. Ведь вся заслуга Париса только в том и заключалась, что он был необычайно красив. Никакими другими достоинствами он не обладал. А тот факт, что он, скрываясь за толстыми стенами Трои, навлек таким образом на родной город гнев диких ахейцев, так и вовсе указывал на трусость и низость его души. И все же одной лишь красоты ему оказалось достаточно, чтобы навсегда войти в сонм бессмертных героев, а три богини по собственному желанию явились именно на его суд.
Николай, Дмитрий, Платон и Валериан Зубовы были писаными красавцами. Но как бы доказывая, что это еще не все их достоинства, они, несмотря на сравнительно молодые годы, значительно преуспели по службе. Старший сын, Николай, был полковником конногвардейского полка. Дмитрий служил в том же полку секунд-ротмистром, что приравнивалось к званию майора в сухопутных войсках. Платон, даже до представления императрице, несмотря на свои двадцать лет, вот-вот должен был получить повышение в звании. Самый младший и, как все сходились во мнении, самый красивый, Валериан, от братьев не только не отставал, но где-то даже их превзошел, ибо служил адъютантом при штабе Суворова и находился у фельдмаршала на особом счету.
Поэтому осмелимся утверждать, что случай, который имел место во время Таврического вояжа императрицы, никак не повлиял на то, что произошло дальше. На наш взгляд, он всего лишь ускорил те события, которые и так должны были случиться.

Глава вторая
Оленька

1780-е годы. Алтуфьево. Поместье князя Салтыкова 

Ревностное отношение отцов к своим дочерям общеизвестно. Порой в этом присутствует не столько здравый смысл, сколько слепая, всепоглощающая любовь, вызывающая беспокойство даже тогда, когда и почвы-то для волнений нет. К сожалению, у Александра Николаевича Зубова повод беспокоиться о судьбе дочери был.
В противоположностях находим мы подчас свое подобие, с изумлением понимая, что «вылитыми копиями» нашими оказываются чада противоположного пола. Зачастую все возьмет сын у матери, оставив отца своего настолько в стороне, что последнему ничего и делать не остается, как только почесывать в раздумьях затылок да хмуриться от того, что «не весть что люди могут подумать!». Или дочь вдруг окажется с самым что ни на есть отцовским, мужским характером. И если к тому же девица получилась привлекательной наружности, то горе всем, кто встретится на ее пути. Ибо не создала еще природа ничего более коварного и разрушительного, чем красавица с мужским складом ума.
Оленька Зубова, любимица Александра Николаевича, именно такой и уродилась. Но если матушка ее, Елизавета Васильевна, еще могла находиться в заблуждении по поводу характера ребенка, то отец чувствовал дочь с рождения. И с некоторым даже религиозным трепетом, крестясь незаметно на образа, не переставал удивляться, насколько она была его точной копией. И по характеру, и по привычкам, и по поведению. Ну, а уж зная себя, поводов беспокоиться за дочь у Александра Николаевича было достаточно.
Как и положено, бессонные отцовские ночи начались с достижением Ольги переходного возраста. В двенадцать лет Ольга выглядела на все шестнадцать, в пятнадцать — настолько уже налилась, настолько была готова к женской доле своей, что казалось: только ткни пальцем в пышные формы ее, и жизненные соки так и брызнут фонтаном. Большой знаток женской красоты, Александр Николаевич не без зависти смотрел на грудь дочери, ее длинные ноги и «совершенный», «фигурный» зад. «Ишь ты, кобылица-то какая вымахала!» — не без восхищения признавал отец. И если бы другой на его месте беспокоился о том, как бы подольше оградить свое чадо от неизбежного прозрения, Александр Николаевич догадывался, что ограждать надо будет не дочь, а от дочери. «Любовным аппетитом» она была в папеньку. Об этом ему намекнула еще ее кормилица Авдотья, крепостная Зубовых, обязанности которой в барском доме были гораздо более обширней, нежели те, о которых ведала простодушная Елизавета Васильевна.
Когда Оле исполнилось пятнадцать лет, «скрывать» дочь на женской половине дома стало и вовсе невозможно. Ростом она уже давно догнала братьев Николая и Дмитрия, а умом, как не без гордости отмечал про себя Александр Николаевич, так даже их превосходила. С детства старавшаяся ни в чем им не уступать, Оля прекрасно скакала на лошади, не хуже любого дворового мальчишки дралась на палках и была непререкаемым авторитетом для младших — Платона и Валериана.
«Ох, барин, страстью в тебя девка будет, — нашептывала на ухо отцу кормилица Авдотья. — Ужо давно по ночам томится, болезная!» По молодости Авдотья была любимицей в крепостном «гареме» Александра Николаевича. Именно за страстность, ненасытность и постоянную готовность к любовным утехам, до чего от рождения был дюже охоч Александр Николаевич, он ее и ценил. Поэтому Авдотье верил. Единственное, что отец не понимал, это то, как ему удержать в «ежовых рукавицах» свое преждевременно созревшее дитя, хотя бы до того момента, когда ее можно было бы, не нарушая приличий, отдать замуж. Об этом он не раз шептался с кормилицей, все еще по привычке любовно ее тиская. Авдотья прекрасно понимала, что если она не возьмет бразды «воспитания» барышни в свои руки, то девица, не дай бог, может натворить глупостей — строптивостью-то она была тоже вся в отца.
В деревне, чтоб не мучить девку понапрасну, ее бы тотчас отдали замуж. Но у «благородных» — Авдотья это знала — все было «не по-людски». Сочувствуя и всеми силами стараясь смягчить ее прямо-таки животные позывы плоти, кормилица перепробовала все народные средства, которыми издавна пользовались на Руси вдовы, солдатки и, естественно, девки, которые хотели таковыми остаться до замужества. Но ни отвар собранных по весне нарциссов, ни настой из лилий и кувшинок, которые на пруду собирали для барышни сердобольные бабы, ни чай из ивовой коры не помогали. Конечно, на некоторое время это все облегчало страдания Оли, но ненадолго. В крайних случаях в народе обычно прибегали к помощи какого-нибудь деревенского дурака, который завсегда находился в любом русском селении. Дурак — он и не разболтает по причине того, что к связной речи способностей не имеет, а ежели чего и ляпнет где невпопад, так кто его слушать станет. Дурак он и есть дурак. Может, отсюда и пошла поговорка, что дуракам везет? А самое интересное, что в обширном хозяйстве Салтыковых именно такой дурак, немой конюх, как раз и имелся. Звали его Селифан Кобылин. И он полностью оправдывал свою то ли фамилию, то ли кличку. К лошадям он имел особый подход. Родившись на конюшне не способным к речи уродом, одну особенность или даже талант Селифан все-таки имел, будто всосал его с кобыльим молоком, на котором и вырос. Лошади, казалось, принимали его за своего, слушаясь конюха во всем. Что уж там шептал Селифан на своем дурацком языке в мохнатые, подрагивающиее уши самым строптивым жеребцам, было тайной, да только жеребцы после этого становились что ручные котята — и объезжать не требовалось. Молва об умении Селифана общаться с лошадьми шагнула далеко за пределы салтыковских владений. Темный деревенский люд всерьез подозревал, что Селифан родился от кобылы, и тому была еще одна причина. Дело в том, что мужское достоинство конюха было размером точь-в-точь как у жеребца.

Некоторое время Авдотья раздумывала над своим планом. Советоваться ей было не с кем. Все должно было остаться в строжайшей тайне. И уж тем более ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы что-либо заподозрил отец. Кормилица немного беспокоилась, как бы дурак своей «оглоблей» не покалечил нежную барышню. Однако, незаметно поглядывая на округлый, здоровенный зад статной, пышущей здоровьем Ольги, кормилица пришла к выводу, что вроде как девица должна «сдюжить». Да и другого дурака под рукой не было. В конце концов Авдотья решилась. Когда, укладываясь спать, Оля попросила кормилицу рассказать ей в который раз, как она «мужней женой была» и как она с «Андрюшкой своим любилась, пока того в солдаты не забрали», Авдотья вместо этого как бы невзначай поведала своей воспитаннице, как солдатки обычно свою «мужнюю» нужду в их отсутствие справляют, пользуясь услугами чудо-конюха. Ольга выслушала, не перебивая, только нервный румянец загулял по ее щекам. Конюха Селифана Оля, конечно же, знала, но теперь она мысленно взглянула на него другими глазами.
На следующее же утро Ольга приказала своему казачку Федьке, восьмилетнему племяннику Авдотьи, запрягать для верховой прогулки. Да непременно взять лошадь из конюшни Салтыковых. Являясь единоличным правителем двух хозяйств, своего и управляемого им, княжеского, Александр Николаевич, как и его домашние, пользовался, естественно, обеими конюшнями.
Пустив лошадь галопам, чтобы освежиться, да заодно и успокоить бешено бьющееся сердце, Оля, когда усадьба скрылась за высокими липами, остановилась и приступила к осуществлению своего плана. Она достала мешочек с припасенными заранее жесткими колючками боярышника и рассыпала их под копыта лошади. Пустив лошадь прямо на колючки, девушка быстро добилась того, чего хотела, — лошадь захромала и стала припадать на заднюю ногу.
Оля поворотила лошадь к конюшне…

Глава третья
Оля

1780-е годы. Алтуфьево. Поместье князя Салтыкова 

Не слезая с лошади, Ольга въехала в конюшню. Селифан сгребал в стожки и разносил по стойлам рассыпавшееся за время утренней выездной суеты сено.
— Ты что за лошадь мне дал, дурень! — властным и слегка охрипшим голосом окликнула Ольга немого.
Конюх повернулся и тупо уставился на лошадь, которая стояла, подогнув раненую ногу. Промычав что-то нечленораздельное, Селифан откинул вилы и затрусил к Ольге. Нагнувшись к копыту, немой подставил Ольге спину. Ни слова не говоря, Ольга огрела его что было силы плетью. Селифан завизжал от неожиданности и отскочил в сторону. Низко кланяясь, он что-то мычал, бешено тряся башкой.
— Я те сейчас покажу «не виноват». — Как будто понимая, что ей хотел сказать немой своими отчаянными жестами, Ольга спешилась и, размахивая плеткой, двинулась на Селифана.
— А ну, на колени, дурак!
Селифан, видя, что наказания не избежать, с покорностью вьючного животного рухнул на колени и, задрав рубаху, повернулся к Ольге спиной. Не совсем понимая, почему ей это доставляет удовольствие, девушка опять хлобыстнула Селифана кнутом по оголенной спине. К ее удивлению, конюх не только не завыл, но даже не пикнул. Он только что есть силы схватился за край корыта, которое валялось у стенки стойла, да так и замер на карачках, с задранной рубахой. Мышцы его на плечах вздулись и заходили от напряжения. Оля некоторое время с интересом рассматривала обнаженную мужскую спину.
— А ну, порты скидывай, дурак! — облизав пересохшие губы, опять скомандовала Оля.
Конюх обернулся и, открыв рот, как-то странно посмотрел на девушку. Затем осклабился и одним движением распустил узел бечевки, которая поддерживала его порты.
Оля еще никогда не видела голого мужика. Братья, с их худосочными задами, которых она вдоволь насмотрелась во время их летних совместных купаний в пруду, в счет не шли.
Не помня себя, Оля снова с оттяжкой хлестнула конюха, теперь уже по его белому заду. Ей сделалось невыразимо приятно и почему-то потеплело внизу живота. Она опять хлестнула его кнутом… И опять… И опять… На этот раз конюх что-то замычал. Не зная, что делать дальше, Оля остановилась и, переводя дыхание, откинула тыльной стороной ладони упавшую на глаза челку.
В этот момент конюх повернулся…
После рассказов кормилицы Ольга была готова к тому, что она увидит что-то необычное, и все же картина, открывшаяся ее взору, превзошла все ожидания. Конечно, она с братьями давным-давно уже бегала на скотный двор подглядеть, как быки покрывают коров или как к племенному жеребцу подводят кобыл. Видела она и то, как практически из ничего их органы превращались в орудия неимоверных размеров. Деревенская жизнь — не городская, недоросли созревают здесь и раньше, и быстрей, нежели их городские сверстники, у самой природы-матери беря первые, жизненно важные уроки. И все же к тому, что человек может обладать органом почти конских размеров, девушка не была готова.
Оля невольно ахнула и попятилась. Дурак сначала захихикал, а потом задрал вверх голову и заржал, как истинный жеребец, все еще стоя перед Ольгой на коленях.
Однако Оля отступать не привыкла. Ни слова более не говоря, она повернулась к мужику спиной, задрала юбку и тоже опустилась на колени. Последнее, что она слышала, это восторженное фырканье дурака, когда он схватил ее зад своими ручищами. Больше она не слышала ничего… Мир превратился в бесконечную, сменявшую друг друга череду нестерпимой боли и еще более нестерпимого наслаждения, волнами окатывающего ее с головы до ног. Впрочем, ног она тоже больше не чувствовала. В короткие минуты прояснения, когда красные круги в ее глазах сменялись на светло-зеленые, ей казалось, что руки, плечи, грудь — единственное, что осталось от ее тела. Все, что было ниже, от того места, где ее талию обхватили широкие и шершавые, как доски, ладони конюха, превратилось в сплошную пульсирующую рану.
Оля закричала.
Как ни странно, но от этого ей стало легче. Боль где-то на грани невозможного вдруг обернулась в пронзительное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Оля закричала снова. Боль опять сменилась волной непонятного, всесокрушающего восторга… Более она уже не останавливалась. Крича и подвывая в такт хрипящему сзади нее Селифану, Оля двинула ему навстречу свой зад. Конюх в ответ лишь раскатисто заржал, по его телу прокатилась судорога, и у Ольги внутри как будто что-то лопнуло, могучее и горячее. На миг ей показалось, что у нее в животе взорвалась петарда, которую она видела во время фейерверков на ярмарке, а затем из глаз посыпался сноп разноцветных искр.
Не в силах более поддерживать себя, Ольга в изнеможении рухнула на солому.
В таком положении и застала ее сердобольная Авдотья. Догадываясь, куда с утра собралась воспитанница, кормилица принесла с собой ведро теплой воды, тряпки и чистую одежду. Все это сейчас же и пригодилось. Отогнав дурака Ольгиным кнутом подальше в глубь конюшни, Авдотья быстро, пока никто не вернулся с полевых работ, принялась за дело. Она обмыла постанывающую Ольгу водой, сняла с нее залитую кровью юбку и надела новое платье. Затем, осторожно поддерживая свою воспитанницу, она довела ее до повозки, в которой приехала, и повезла в ближайшую деревню к своей куме. Через пару часов, как следует выспавшись, Оля уже улыбалась, еще через час она встала, а ближе к вечеру, жадно съев почти целого цыпленка, которого ей с любовью приготовила кормилица, была уже готова возвращаться домой.
Что-то неуловимое изменилось во всем облике Ольги. Походка ее сделалась более женственной, плавной, как будто она боялась расплескать что-то внутри себя. Взгляд ее словно очнулся от былой отрешенности и приобрел уверенность.
Поддерживаемая Авдотьей, Оля шла по липовой аллее, по которой всего лишь несколько часов назад сломя голову проскакала подростком. Теперь же по аллее шла женщина.
Оля незаметно улыбнулась. Несмотря на то что она все еще чувствовала себя так, словно оседлала раскаленный шар, Оля была вполне довольна собой. Отцу они с кормилицей решили сказать, что она упала с лошади.

Глава четвертая
Воспитатель

1780-е годы. Алтуфьево — Санкт-Петербург 

Половое созревание Ольги совпало с переменами в служебной карьере Александра Николаевича Зубова. Еще и поэтому отец безнадежно упустил момент ее тайного «образования» и пристрастия к плотским утехам. К тому же после того памятного дня на конюшне Ольга остепенилась, повеселела, и все решили, что девка, «слава те, Господи!», пережила наконец критический возраст. Девице все-таки шел уже шестнадцатый год! Никто, кроме кормилицы Авдотьи, не знал истинную причину перемены настроения барышни.
Ничто так не укрепляет отношений, как совместная тайна. К тому же, несмотря на свою стать — а за лето формы Ольги еще более округлились, что при ее росте, длинных ногах и тонкой талии делало ее необычайно привлекательной, — в душе она оставалась, в общем-то, девчонкой. Правда, под чутким руководством своей ушлой кормилицы да обладая от рождения «незаурядными способностями» и, спасибо папеньке, нешуточным влечением, Ольга в познании «любовной науки» за лето так продвинулась, что куда там не только ровесницам или даже замужним дамам — самым искушенным придворным красавицам Оля теперь могла нос утереть…
Хотя с уверенностью об этом судить мы, конечно, не можем. Век-то был не на шутку распущенный. И стремление Ольги к познанию всех тонкостей любовной науки лишь отражало продиктованную временем необходимость. Одно можно утверждать: внешние данные Ольги, помноженные на природный хваткий и расчетливый ум, — вот то, что впоследствии дало ей неоспоримые преимущества при дворе.
Походы Ольги на конюшню не просто продолжались, но и участились. Селифан, который поначалу, завидев ее, заливисто ржал и шаркал, похрапывая, лаптем о землю, подражая жеребцу, к концу лета заметно скис и захирел. Но Оля была ненасытна. Более того, к несчастью дурака, девушке очень отчетливо запомнилось, что хлестания кнутом по его оголенному заду и спине значительно приумножали получаемое ею наслаждение. Неудивительно, что даже здоровый, как конь, Селифан стал сдавать. Трудно сказать, чем бы обернулось для Селифана его «дурацкое счастье», да только к концу лета в семейство Зубовых пришли перемены.

Скончался граф Никита Панин — сподвижник императрицы, канцлер и наряду с графом Безбородко одна из ключевых фигур екатерининского кабинета. Помимо своих многочисленных служебных обязанностей, покойный граф исполнял одну, чрезвычайно важную при царском дворе функцию. Он был наставником-воспитателем цесаревича. На эту должность он был назначен еще Елизаветой Петровной, бабкой Павла. И хотя наследнику ко времени, о котором идет речь, было уже под сорок, должность эту никто отменять не собирался. Более того, Екатерина видела в наставнике-воспитателе тот рычаг, коим она хоть как-то могла воздействовать на сына. Особенно когда пропасть непонимания, ширившаяся между ними с каждым годом, могла быть сравнима лишь с пропастью их обоюдного недоверия.
Другими словами, в правительстве графа Никиту еще можно было как-то заменить — Безбородко, например, считал, что «еще скорее управиться можно будет», — а вот тех, кому Екатерина могла бы доверить «воспитание» великовозрастного наследника, не было.
Точнее, был всего один человек, который мог бы заменить ушедшего графа Панина, — второй фельдмаршал империи, князь Николай Иванович Салтыков, на службе у которого, являясь особо доверенным лицом и управляющим обширнейшего хозяйства князя, и состоял Александр Николаевич Зубов.
Императрица безмерно уважала Салтыкова. Более того, была ему благодарна за его воинские победы над пруссаками, за усмирение спесивых поляков и считала его одним из честнейших придворных и одним из одареннейших военачальников.
С фельдмаршалом была лишь одна проблема. Не сошлись они характерами с Потемкиным. Устав от их бесконечной, скрытой и явной, вражды, Екатерина, будучи не в силах отказаться ни от одного, ни от другого, приняла мудрое решение: держать их, как двух племенных быков, подальше друг от друга и свести поводы к их «случайным» встречам к минимуму. Таким образом, в сердце императрицы и в южных провинциях царил Потемкин, а в ее голове и на севере империи — Салтыков.
Воспользовавшись однажды занятостью Потемкина на южных рубежах, а также вспомнив, что она, в конце концов, императрица, Екатерина вызвала к себе Салтыкова и объявила ему свою волю.
С назначением князя на новую должность засобирались в Петербург и Зубовы. Точнее, сыновья-то уж давно были там, и вот настало время, когда Александр Николаевич перевез в столицу жену и дочерей.
Вот тут-то и взошла звезда Оленьки Зубовой. И случилось это еще лет за пять до главного семейного события — восхождения Платона, после которого все прочие, конечно же, померкли.

Глава пятая
Гатчина

1786 год. Гатчинский дворец. Санкт-Петербургская губерния 

Как особо приближенные к Салтыкову, Александр Николаевич и Елизавета Васильевна Зубовы последовали за князем в Гатчину — к месту его непосредственного назначения, ко двору наследника-цесаревича. Не прошло и двух месяцев, как перед новым воспитателем-наставником и его преданным управляющим встала серьезная проблема. Наследник-цесаревич влюбился. Нет-нет, не так, как влюбляются пылкие юноши, — со слезами на глазах, с лихорадочным румянцем, с попытками к самоубийству, а так, как влюбляются уже зрелые, все познавшие мужчины, — с осознанием неизбежности и безысходности происходящего.
А когда эти «зрелые мужчины» наделены еще и властью, то «осознание неизбежности и безысходности происходящего» обычно переходит на предмет самой страсти. В связи с чем новому воспитателю-наставнику в категорической форме было предложено незамедлительно представить девицу Зубову фрейлиной к жене наследника, Марии Федоровне.
Что за этим обычно следовало далее, всем было хорошо известно.
Салтыков тут же вызвал к себе Зубова. Более всего Александра Николаевича поразили изменения, произошедшие в фельдмаршале. Как только Зубов вошел в кабинет, князь встал и пошел ему навстречу, широко раскинув для объятий руки, как будто два старых приятеля много лет не виделись и вот наконец-то встретились.
— Любезнейший мой Александр Николаевич, — князь сиял, как начищенный самовар, — ну, проходи, садись…
Несмотря на протесты Зубова, не привыкшего сидеть в присутствии князя, Салтыков усадил обескураженного Александра Николаевича в кресло, причем сам остался стоять. Однако заметив, что управляющий чувствует себя явно не в своей тарелке, князь наконец тоже присел, но только на самый краешек дивана, стоявшего напротив.
— Ну, брат, рассказывай… — не зная, с чего начать, широко улыбался князь.
— Так чего ж, ваше сиятельство, рассказывать, я же вам утром уже имел честь докладывать-с… — осторожно начал Зубов.
— Да я не о том!
Салтыков опять подхватился и стал ходить по кабинету. Ему явно не сиделось.
— Тут, брат, вот какая оказия вырисовывается… Прям, можно сказать, счастливейший случай в жизни… Только, я надеюсь, ты уж не забудешь того, кто все эти долгие годы был тебе добрым другом и покровителем. — Салтыков наконец остановился напротив Зубова и, как показалось Александру Николаевичу, даже немного заискивающе посмотрел ему в глаза.
Зубов поднялся.
— Ваше сиятельство, вы изволите говорить загадками, но если вы себя имеете в виду, — Зубов даже немного нахмурился, показывая, что даже подозрения в неблагодарности ему в высшей степени оскорбительны, — так я, видит Бог, за ваше сиятельство готов и жизнь отдать…
Салтыков замахал руками.
— Ну-ну, голубчик, я не об этом… В преданности твоей я не сомневаюсь, и жизнь за меня отдавать не надо… — Салтыков замолчал, как бы подыскивая нужные слова. — Ты мне лучше вот что скажи, как драгоценное здоровье Ольги Александровны?
Зубов даже не сразу понял, что фельдмаршал спрашивал о его дочери. А когда понял, то на минуту онемел от нахлынувших на него чувств. «От тебе раз! Эт-то что ж… Неужто?.. — Александр Николаевич, как мог, пытался скрыть необузданную радость, накрывшую его с головой. — Неужто Лялька и старого вдовца проняла?!»
Но правда превзошла все его предположения.
— Так ничего вроде… — осторожно начал он, — а что ей сделается, вон кобылица какая вымахала. Уж чем-чем, а здоровьем-то Господь вроде не обделил.
Наконец Салтыков, по-видимому, и сам не в силах более сдерживать переполнявшую его новость, как есть выложил все обалдевшему отцу.
Александр Николаевич на мгновение даже потерял дар речи. А когда до него дошло осознание тех возможностей, которые через дочь открывались для его семейства, на глаза навернулись слезы, и он, рухнув на колени, принялся целовать руки Салтыкову.
Князь и сам так растрогался, то ли от мерещившихся и ему перспектив, то ли от такого искреннего проявления дружеских и вместе с тем верноподданнических чувств, что, подняв Александра Николаевича с колен, заключил его в свои объятия и расцеловал в обе щеки.
Пришлось даже прибегнуть к исконно русскому успокоительному средству. Выпив по три рюмки наливки, принесенной дворецким, мужчины наконец уселись, уже на равных, в кресла и перешли к конкретному обсуждению «дела».
После пятой рюмки Салтыков решился сказать то, что у него уже давно было на уме.
— Александр Николаевич, любезный, только ведь это… На такой важной позиции, я имею в виду фрейлины, в девицах-то быть вроде как и не пристало… Надо бы Ольгу Александровну замуж выдать, да побыстрей!
Отец, пребывавший в радостной эйфории и от новости, и от наливки, спохватился:
— Так что же делать-то, девке-то ведь только что шестнадцать стукнуло… Да и потом, где ж я ей так быстро жениха достойного найду?..
— А ты не горюй, Александр Николаевич, ведь у тебя друзья есть, которые о тебе уже позаботились… Ты, главное, их потом не забудь, — опять без обиняков намекнул Зубову Салтыков. — Есть у меня на примете один очень подходящий кандидат… — Сияющий Салтыков поднялся с кресла.
Зубов затаил дыхание.
— Жеребцов, Александр Алексеевич, камергер и тайный советник. Старинная и достойная фамилия…

Глава шестая
Фавориты и фаворитки

1787 год. Гатчинский дворец. Санкт-Петербургская губерния 

Взволнованный и слегка обескураженный, Александр Николаевич Зубов отправился к дочери, по дороге пытаясь облечь предложение Салтыкова «о высочайшей милости» в наиболее пристойную для девичьих ушей форму. Однако после недолгих раздумий он решил, что достаточно будет просто сказать дочери о ее назначении в ближайшее окружение будущей императрицы — что было действительно в высшей степени «высочайшей милостью», а уж со всем остальным предоставить ей возможность разобраться самой. Главное — объяснить и подготовить дочь к новости о скоропостижном замужестве.
Именно этот момент немного волновал отца. «А ну как упрется… — размышлял про себя Александр Николаевич. — Кто их, баб, разберет, сегодня одно, завтра другое на уме…»
По привычке отец вошел в комнату дочери без стука.
Ольга сидела перед зеркальным трюмо и при помощи трех девок примеряла новый, увитый гирляндами из живых цветов парик.
На Оле были одни батистовые панталоны и поверх рубахи из того же материала корсет. Нещадно сдавив талию, корсет не столько прикрывал, сколько вздымал ее грудь, как две только что взбитые пуховые подушки. Остатки поглощенной корсетом рубахи, совершенно случайно зацепившись за соски, ничего не скрывали, а лишь подчеркивали мраморную белизну великолепного бюста.
Александр Николаевич аж крякнул от неожиданности и густо покраснел. На лбу его выступила испарина. Оторопев и закашлявшись, он смутился и, не нашедши ничего лучшего, как ошпаренный выскочил из комнаты. Немного отдышавшись и приведя себя в порядок, он, осторожно постучавшись, вновь вошел в комнату дочери. Ольга уже успела накинуть на плечи легкий пеньюар, от которого, впрочем, было довольно мало пользы, но приличия все же были соблюдены. Пряча глаза, Александр Николаевич без обиняков выложил дочери последние новости…
Однако реакция Ольги изумила и даже несколько озадачила его. Оля, как маленький ребенок, которому неожиданно нянька сунула в руку леденец, запрыгала от радости, узнав о высочайшем пожаловании в фрейлины. Но это еще можно было предвидеть. А вот когда дочь кинулась к отцу на шею, услышав о перспективе замужества, Александр Николаевич опешил и даже немного обиделся на дочь.
— Тебе что ж, в отцовском доме плохо, Ляленька?.. — неуверенно пытаясь высвободиться из объятий дочери, бурчал вспотевший Александр Николаевич.
— Да нет, что вы, тятенька! Просто послушанием своим, как примерная дочь, хотела вас порадовать, — надула и без того пухлые свои губки Оля. — А вам все не угодишь!
— Ну коли так, то и впрямь порадовала, — сразу пошел на попятную размякший отец.
— А кто жених-то, не томите, сказывайте, папенька! — все еще возбужденно прыгала вокруг него дочь.
— Камергер и тайный советник Александр Алексеевич Жеребцов…
Услыхав фамилию суженого, Оля на мгновение застыла, а потом вдруг расхохоталась, да так заливисто и заразительно, что Александр Николаевич, совершенно не понимая причину смеха, тоже захихикал вместе с дочерью. От смеха Оля повалилась на диван, две ее «пуховые подушки» колыхались от сотрясавшего девушку смеха. Александр Николаевич опять вспотел.
«Последняя рюмка все же была лишняя…» — Придя к такому умозаключению, Александр Николаевич, весь красный и несколько озадаченный реакцией дочери, поспешил побыстрее убраться восвояси. Но еще долго доносились до него с девичьей половины восклицания «Жеребцова!..» и взрывы заливистого хохота.

Вера отца в свою дочь не обманула Александра Николаевича Зубова. Ольга Александровна так «разобралась» во вновь сложившейся при дворе наследника-цесаревича ситуации, да притом с такой тщательностью, искусством и даже неистовством, что не прошло и двух месяцев, как Салтыков опять вызвал к себе Зубова-отца. Точнее, не вызвал, а «покорнейше просил пожаловать по делу, не терпящему отлагательства». Предмет разговора на сей раз был не столь радужный.
— Тут такое дело приключилось, любезный мой Александр Николаевич… — начал, не глядя на Зубова, Салтыков.
Александр Николаевич на этот раз расположился в кресле напротив Салтыкова без приглашения, как ровня.
— Какое дело, ваше сиятельство? — Зубов смотрел на Салтыкова спокойно и даже, как тому показалось, насмешливо. — Все сделаю, чтобы исправить, если моя ошибка, если же навет, то все одно, приму наказание из рук твоих…
От Салтыкова опять не укрылись ни явная ирония Зубова, ни обращение на «ты». Но сейчас ему было не до этих нюансов.
— Да нет… — Салтыков поморщился. — Твоей вины тут никакой нет… Дочь твоя, Александр Николаевич, начинает вызывать опасения…
— Что такое, ваше сиятельство? — Ироничная улыбка, гулявшая на лице Зубова, казалось, вот-вот была готова перерасти в саркастическую. — Не вы ли сами, батюшка, просили посодействовать, для оказания «особого внимания» известной особе…
— Просил… — Салтыков всеми силами старался подавить раздражение, причем в первую очередь на себя самого. Действительно, получалось так, что он как будто сам создал ситуацию, ответственность за которую теперь вроде пытался переложить на другого.
— Просил… а теперь вот… — Князь замялся. Наконец, видимо, приняв решение, что лучше все поведать как есть, быстро договорил отрывистыми фразами: — Куракины обеспокоены… Прошел слух, будто Нелидова из дворца съезжает… Настолько их высочество очаровано вашей дочерью. А это, Александр Николаевич, допустить никак нельзя! Вы меня поняли? Это в наши планы не входит!
Салтыков специально надавил на слово «наши», как бы давая понять Зубову, что и он принадлежит к их кругу, к их «партии».
«Это в „ваши“ планы не входит», — усмехнулся про себя Александр Николаевич.
Беспокойство Салтыкова ему было понятно. Екатерина Ивановна Нелидова, практически официальная пассия Павла, о сердечных отношениях с которой было известно всем, включая даже его жену, была своего рода «краеугольным камнем» всей нынешней политики Салтыкова. Без нее, точнее, без ее родственников, князей Куракиных, Голицыных да еще полдюжины славных российских имен, о том, чтобы победить в противостоянии с Потемкиным, можно было и не мечтать. И весь этот уже кое-как устоявшийся баланс покоился на хрупких плечах фаворитки Павла Катеньки Нелидовой. Надо отдать должное, несмотря на то, что внешность Нелидовой была специфична, она не была лишена определенного очарования. Правда, иногда малым ростом своим и чересчур подвижным лицом напоминала обезьянку. Зато всегда привносила в общество шум и веселый переполох. Уму ее, однако, все отдавали должное. Уверить супругу своего любовника, что страсть ее к «предмету» их общего обожания «есть не что иное, как чувство сугубо платоническое», — это, согласитесь, требовало не просто ума, а даже своего рода таланта.
Появление при дворе новой фрейлины, красавицы Ольги Жеребцовой, о которой все теперь только и говорили, и ее стремительное «овладение» Павлом этот устоявшийся баланс рушили.
Ситуация складывалась очень напряженная. Вырвать Ольгу «из рук» наследника уже не представлялось возможным. С таким же успехом можно было попытаться отобрать кость у бульдога. Но и оставлять дело без решительных действий тоже было невозможно. От Александра Николаевича тут же бы все отвернулись и, оскорбленные, затаились. Несмотря на то что «возвышение» Ольги рисовало Зубову заманчивые перспективы, остаться одному, без поддержки влиятельных друзей ему пока представлялось и опасным, и преждевременным.
После некоторых раздумий мужчины решили отложить решение этого важного вопроса до возвращения императрицы и двора из Крыма, авось оно само как-то все разрешится и рассосется…
И надо отдать ему должное, этот извечный русский «авось» не подкачал и на этот раз. Крымский вояж Екатерины перевернул все придворные альянсы с ног на голову, а сдержанность Александра Николаевича Зубова была вознаграждена сполна. Правда, в совершенно ином ключе, нежели это ему представлялось ранее.
Ситуация после крымского путешествия императрицы развернулась таким непредсказуемым манером, что с тех пор уже не Зубов, а Салтыков ездил к своему бывшему управляющему на прием.

Глава седьмая
Начало конца

1792 год. Санкт-Петербург 

Пожалуй, еще никогда на Екатерину не обрушивалось столько несчастий и неудач, сколько ей пришлось пережить за последние годы. Годы переломные и с точки зрения цикла календарного — последнее десятилетие уходящего XVIII века, и с точки зрения цикла жизненного.
Год 1789-й, год своего шестидесятилетия, Екатерина Алексеевна встретила спокойно. Без истерик и заламываний рук, свойственных женщинам в свете неумолимо надвигающейся старости. Петербургское высшее общество в череде бесконечных фейерверков, маскарадов и бальных ассамблей самозабвенно билось в затяжном праздновании юбилея любимой государыни.
И то, шутка ли сказать, правление Екатерины приближалось к тридцатилетней отметке. За это время целое поколение родилось, повзрослело, встало на ноги и обзавелось собственным потомством, а она все царствовала. Как всегда в подобных случаях, всем казалось, что век, который поначалу в угоду ей, а затем и по праву прозвали «золотым», будет нескончаем. Что эпоха благоденствия, волной подхватившая бревенчатый и аляповатый российский ковчег, так и будет нести его к берегам достатка и островам благополучия. И действительно, оглядываясь назад, можно согласиться, что, пожалуй, никогда еще Россия не поднималась до таких высот, каких достигла тогда, в конце XVIII века. И все это было заслугой императрицы. Именно она, вслед за Петром, умудрилась вытащить страну из сумрака сонного прозябания и усадить за «стол европейских народов». Да так, что всем пришлось не просто потесниться, а с опаской и подозрением косясь на широкий зад восточного соседа, на занятое им место уж более не посягать.
Надо отдать должное, императрица для своих лет выглядела неплохо. Матовая, ухоженная кожа ее лица благодаря полноте оставалась в меру натянутой и практически без морщин, сияя фарфоровой белизной и лишь на щеках подсвечиваясь легким здоровым румянцем. И все же…
И все же именно этот год явился критическим и в ее здоровье, и в настроении, и, главное, в том, что мы, не в силах иногда подобрать более точное определение, называем жаждой жизни. Именно в этот год всегда ненасытное ее желание — жить, вершить, достигать, совершать, впечатлять, царить — не просто пошатнулось, но сотряслось до самого своего основания!
Великая французская революция явилась для Екатерины шоком, пожалуй, даже большим, чем для самих французов. Все, на чем зиждились ее жизненные устои, принципы, миропонимание, все, чему она тайно преклонялось и даже завидовала и к чему неудержимо стремилась, — те идеалы абсолютизма и вместе с тем просвещения, которые она всю жизнь поддерживала и которые вдохновляли многие ее собственные деяния, — все рухнуло, превратившись в груду битого кирпича на месте некогда «неприступной» Бастилии!
Отношения России и Франции никогда не были завидными, а в последние годы вообще превратились в открытую вражду. Екатерина не скрывала своего презрения к Людовику XVI, в первую очередь потому, что тот упорно не хотел замечать возрастающей роли России, а также личные успехи самой «просвещенной монархини». Спесиво выпятив нижнюю губу под своим длинным бурбонским носом, Людовик, как жаловалась Екатерина в письме Дидро, все еще полагал, что «под окнами нашего дворца гуляют медведи». Но более всего, конечно же, Екатерина не могла простить Франции ее поддержку Турции — этого главного врага России и основного камня преткновения на пути к истинному господству в Европе. И все же, несмотря ни на что, французская монархия, точнее, французский просвещенный абсолютизм как модель правления был своего рода идеалом, к которому тайно стремилась российская государыня. И нет ничего более болезненного, чем лицезреть, как твои идеалы на глазах рассыпаются в прах.
Как бы там ни было, но то ли по причине сильных нервных расстройств, то ли просто так совпало, но к концу восьмидесятых годов Екатерина вдруг почувствовала студеное дыхание осени своей жизни. Могучий организм могучей женщины вдруг стал давать сбои, и именно там, где она менее всего ожидала. У Екатерины вдруг начались проблемы с желудком, с пищеварением. Стали отекать ноги. По утрам она долгое время не могла «собрать себя», чтобы не только приступить к делам, но и просто подняться. В этих новых для себя переживаниях Екатерина, старчески шаркая отекшими ногами, кое-как перешагнула в годы девяностые. Она надеялась, что, может быть, они будут снисходительны к стареющему, натруженному организму, однако оказалось, что именно девяностые и добили ее окончательно.
Очередная затянувшаяся война со шведским королем уже давно не радовала. Было успешно начавшаяся, к середине года она закончилась ничем в полном смысле этого слова. Точнее, в его полной бессмыслице. После тяжелых потерь с обеих сторон враждующие страны после второго Рочесальмского сражения подписали Верельский мирный договор, по которому как претензии, так и территориальные споры двух держав возвращались в довоенные рамки. Другими словами, сотни тысяч человеческих жизней и миллионы рублей оказались бесполезно сожженными в ненасытной топке войны.
Но истинный удар готовил Екатерине год 1791-й. Если 1789-й впервые пошатнул ее морально-нравственные устои и идеалы, когда она на примере Франции убедилась в необузданной и всесокрушающей силе «просвещенных масс», а 1790-й подлил масла в огонь, усилив раздражение и выведя вопросы здоровья в число первостепенных, то 1791-й разрушил все то, что имело для нее, как оказалось, жизненно важное значение. Этот год сокрушил Екатерину как женщину и оставил ее настолько разбитой, настолько поверженной в прах, настолько несчастной и обездоленной, что пройдут многие месяцы, прежде чем она найдет в себе силы вновь подняться и хоть как-то оправиться от этого удара.
В 1791 году Екатерина потеряла Потемкина.
Разбитой, испуганной и состарившейся встретила она последнее десятилетие уходящего века. Могильным холодом повеяло в ее опустошенной душе.

Глава восьмая
Коллежский асессор

1792 год. Санкт-Петербург 

Несмотря на все старания Державина, добровольная «псковская ссылка» Резанова растянулась на годы. Прошли долгие пять лет, прежде чем что-то стало меняться в остановившейся жизни Николая Петровича. Очарование провинциальной жизнью, охватившее его в первое время, прошло, размеренная монотонность вскоре сделалась настолько нестерпимой, что Николя был близок к отчаянию. Точнее, Николя уже более не существовало. Он «закончился» в тот самый день, когда юный Резанов принял решение уйти из армии и попробовать «выстроить свой карьер» на гражданской службе. В немалой степени этому способствовало открытие той, совершенно незнакомой ему России, которую привнесли в его жизнь рассказы сибирских купцов Шелихова и Голикова.
Теперь это был всеми уважаемый Псковской палаты гражданского суда коллежский асессор Николай Петрович Резанов.
Надо заметить, что чин этот, который он занимал в свои неполные тридцать лет, заставил бы гордиться любого самого отпетого честолюбца. Но Николай Петрович был не просто честолюбцем. Резанов свято верил, что его жизненный путь — особый. А потому то, что было возможно достичь упорным трудом и умелыми махинациями другому человеку, пусть и удачливому, и достойному, было ему малым утешением. Он мыслил себе другой путь, видел себя в другом окружении, в другом положении и с этим ничего поделать не мог. Как ни молил Резанов Богородицу бесконечными зимними вечерами «усмирить гордыню его», «отпустить», «оставить его, недостойного, в покое», ничего со своей натурой он поделать не мог. Довольствоваться тем, что имеет, было не в его характере. Тем более…
Тем более что ему будто бы даже «обещали»! Именно так он трактовал те чудеса, которые произошли с ним во время его внезапного излечения от ран, то единение с прекрасной Девой, о котором он, как о заключенном в тайне союзе, не только никому не рассказывал, но и себе боялся напоминать всуе.
«Ведь как все удачно складывалось! Где же выскочило колесо моей Фортуны из проторенной дорожной колеи?» — в отчаянии вопрошал самого себя молодой человек.
И вот на смену бесконечной зиме пришла весна, и вместе с апрельской оттепелью в жизнь Николая Петровича Резанова пришли изменения. Причем даже не «пришли», а как это часто бывает, «ворвались» самым решительным и беспардонным манером.

Со смертью Потемкина дорога, и так-то скатертью расстелившаяся перед Платоном Зубовым к вершинам абсолютной, ни с чем не сравнимой, возможной только в России власти, и вовсе превратилась в столбовую.
Ставка, сделанная однажды на него Державиным, оправдала себя. Старый придворный лис не ошибся в расчетах и был за это примерно награжден. Исполнилась его давнишняя мечта, и план, который он давно вынашивал, стал постепенно осуществляться. Державин наконец-то был назначен кабинет-секретарем личной канцелярии императрицы. Важность и значение этого поста пусть не затмят от глаз читателя слова «личная канцелярия». Ведь императрица не зря носила титул «самодержица всероссийская». Несмотря на многочисленные министерства, палаты и Сенат, в которые императрица любила «поиграть», чтобы в нужном свете явить себя в глазах просвещенной Европы, правила страной Екатерина по старинке, в одиночку. Испросив мнения ближайших советников, которые в разное время составляли ее «тайные кабинеты», Екатерина всегда принимала решения сама. За что, правда, и несла полную ответственность и перед собой, и перед Богом, а не пыталась переложить ошибки и промахи, которые порой случались, на плечи других. Именно к ней, к матушке-государыне, к монархине, стекались со всей страны многочисленные прошения, просьбы, жалобы, доносы, челобитные да и просто письма. И все это поступало в ее личную канцелярию. Разложив и разобрав это море корреспонденции, личный секретариат Екатерины в зависимости от важности и уместности просьбы направлял затем эти письма в Сенат или в соответствующие министерства и ведомства, откуда они, уже завизированные официальным лицом, вновь возвращались к Екатерине, но теперь уже в виде прошения, «рекомендованного к рассмотрению». Или не возвращались…
Подписанное императрицей прошение становилось в свою очередь уже указом и отправлялось обратно в те же самые министерства и ведомства, но уже с тем, чтобы быть приведенным к исполнению.
Подобное двойное хождение бумаг было процессом не быстрым, зачастую мучительным, порой бесконечным, однако оно гарантировало то, ради чего весь этот бюрократический механизм и был учрежден — ни одно решение в стране не могло быть принятым в обход воли вседержительницы. Власть ее была абсолютна и беспредельна. Но и положение ее кабинет-секретаря или лица, к которому вся эта корреспонденция стекалась и который отправлял ее дальше, было, прямо скажем, особым.
Именно на этом месте — важнейшем в условиях разросшегося, как раковая опухоль, чиновничьего аппарата империи, благодаря стараниям Платона Александровича Зубова и оказался Гавриил Романович Державин.
И надо отдать ему должное, как только он утвердился и обустроился на новом месте, Резанов был тут же вызван в Петербург.

Глава девятая
Бессонница

Наше время. Москва. ФСВ 

Четырнадцатый сидел в кабинете полковника Шурановой, расположенном на втором этаже серого правительственного здания по улице Большая Лубянка. Он был в Москве уже вторые сутки. После инцидента с «порталом» и «потерей» Дмитрия — о чем ему пришлось доложить, естественно, в тот же день, — бесконечные отчеты, письменные и устные, занимали все его время. Наконец после нескончаемых разбирательств и объяснительных система, как будто насытившись им, «выплюнула» его из своих недр, изрядно пожеванного, но сохранившего присущий ему оптимизм, и Четырнадцатый, к пущему своему удовольствию, вновь перешел во власть Дарьи Валентиновны.
Как всегда в ее присутствии, он пытался смотреть прямо перед собой, и, как всегда, ему это плохо удавалось. Он пытался представить, как бы выглядели полковничьи погоны на узких девичьих плечах Дарьи Валентиновны, если бы она их носила прямо на блузке. Однако мысль эта все время натыкалась на бретельки ее лифчика, который отчаянно просвечивал сквозь белую батистовую ткань, и как-то сама собой меняла направление. Совсем другие «картинки», связанные с полковником, возникали в его воображении, причем очень даже живо. В них она была вовсе не такая строгая, гораздо более улыбчивая и без своего знаменитого серого костюма…

Еще в школьные годы будущий полковник Федеральной службы времени Дарья Валентиновна Шуранова столкнулась с проблемой, которая затем так и преследовала ее по жизни. Проблему эту учительница начальных классов выразила в разговоре с ее матерью простой фразой: «Несоответствие формы и содержания». Что, собственно говоря, имела в виду училка, стоявшая рядом с матерью, Даша тогда не совсем поняла. Лишь со временем, став взрослей, до нее постепенно стал доходить смысл этой фразы.
Отец ее был военный, и семья часто переезжала. Каждое новое место службы отца, по каким-то непостижимым законам военного ведомства тогда еще единой страны, было северней и соответственно холодней предыдущего. Что в таком климате — с промозглым от холодных дождей коротким летом и бесконечной морозной зимой — могли делать военные, с кем воевать и кого охранять, маленькая Даша не понимала. Да, честно говоря, и не пыталась. Вечно закутанное в шерстяные платки, вечно с насморком и хроническим авитаминозом, это хрупкое и прозрачное существо втайне от всех вело такую интенсивную внутреннюю жизнь, о которой вряд ли кто догадывался.
Девочка росла молчаливой и застенчивой. Городки, похожие друг на друга и мелькающие за двойными стеклами вагонных окон в моменты переездов семьи Шурановых, обычно не имели даже названий. Они обозначались цифрами. Иногда двузначными, иногда трехзначными, а иногда и с буквами. Когда Даша была маленькой, она считала, что так и должно быть, и очень удивилась, когда позднее узнала, что чаще всего города имеют названия.
Поэтому с самого начала Даша относилась к числам совершенно особо. Для нее они имели свои конкретные очертания, цвет и даже запах, вызывая ассоциации, которые Даша и пыталась постичь.
С детства у нее начались проблемы со сном. Она спала не более трех часов в сутки, доводя мать до зомбиобразного состояния. Когда же Даша немного подросла, она, сжалившись над родителями, научилась скрывать бессонницу, лежа в кровати тихо и с закрытыми глазами. Но сон к ней так и не вернулся.
Таким образом, «на руках» у девочки оказалось гораздо больше свободного времени, чем было отпущено обычным людям, и надо отдать ей должное, Даша этим в полной мере воспользовалась. Девочка рано научилась читать. Но еще раньше — считать. Считать совершенно особо. Не так, как все. Лежа с закрытыми глазами, она проделывала в уме такие сложные операции с числами, для которых другому человеку потребовались бы горы бумаги.
Так как гулять на улице зимой из-за вечного мороза и тьмы было не совсем удобно, сосредоточенная работа мышления продолжалась безостановочно. Летом этому способствовали еще и частые дожди в сочетании с бесконечным световым днем. Когда в полночь солнце, так и не скрывшись за горизонтом, начинает свое восхождение к новому дню, — согласитесь, какой уж тут сон! Тут и нормальному человеку заснуть будет сложно, что уж говорить о Даше, которая «нормальной» никогда не была.
Оглядываясь назад, можно было бы предположить, что климатические условия, в которых росла Даша, возможно, усилили ее «отклонение», что впоследствии привело к необычным результатам. Но с научной точностью мы это утверждать не можем, так как Дашин случай оказался настолько уникальным, что достаточного количества данных, которые подтверждали бы или опровергали это предположение, просто не существует. Ибо, как на самом деле происходит формирование мозга гениев, остается пока тайной, покрытой мраком.
В общем, как бы там ни было, но мозг, который у ребенка и так-то, как губка, молниеносно впитывает новую информацию, у Даши в условиях почти круглосуточного функционирования развился необычайно.

Глава 10
Кабинет-секретарь

1792 год. Санкт-Петербург 

Ценя новое назначение и особенно то положение при дворе, которое оно с собой несло, Гавриил Романович Державин, однако, к «письмоведению» склонен не был. Его натура рвалась к творческой деятельности. Сочинить оду или пьесу — это пожалуйста! А вот разбирать целыми днями чьи-то письма — увольте! Поэтому, когда Резанов, не нарадовавшийся от переезда в столицу, рьяно взялся помогать своему крестному в его делах, Державин вздохнул с облегчением. Все складывалось чрезвычайно удачно. В точности как было ими задумано. Почти…
Державин не был бы придворным, достигшим того положения, в котором он сейчас находился, если бы имел короткую память. Гавриил Романович прекрасно помнил о той пикантной ситуации, в которой однажды оказались его крестник и светлейший князь Платон Александрович Зубов. Поэтому, как ни хотелось Державину побыстрей утвердить Резанова своим помощником, о его прямом назначении пока не могло быть и речи. Зная ревностное отношение Платона к своему исключительному положению, Державин понимал, что сталкивать их сейчас не только преждевременно, но и опасно. Причем в первую очередь опасно для Резанова.
«Войди Николай Петрович в секретариат сейчас, встреча его с Зубовым была бы неизбежной», — не без оснований подводил итог своим размышлениям Державин. Видя, как Платон отправил в южную действующую армию своего младшего брата Валериана только потому, что императрица стала проявлять к нему повышенное внимание, Державин, припоминая, как бесила Зубова вынужденная близость к императрице капитана ее гвардейцев, решил с прямым назначением крестника к себе в помощники пока повременить.
Таким образом, охраняя интересы Резанова да и не в последнюю очередь свои собственные, Гавриил Романович для начала выхлопотал для своего протеже место начальника канцелярии у вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Чернышева. Что было достаточно «близко» и ко двору, и к делам самого Державина и в то же время излишнего внимания не привлекало. Так что пока все складывалось чрезвычайно удачно. Сферы, в которых парил светлейший князь Платон Александрович и в которых пролегали делопроизводственные пути Николая Петровича, пересечься никоим образом не могли.
Точнее, не должны были…

* * *

От переезда в столицу радости Резанова не было предела. Он весь погрузился в новую работу, привнеся в нее свойственные ему организованность и порядок. Любимым занятием Николая Петровича стало теперь по окончании присутственного дня пройтись по Адмиралтейской набережной, слушая крики чаек и часами взирая на лес мачт толпящихся на рейде кораблей. С замиранием сердца следил он за тем, как паруса очередных «счастливцев», отправлявшихся к неведомым берегам, наполняет ветер странствий. В эти минуты сердце Николая Петровича нещадно щемило, на глаза наворачивались слезы — не то от восторга, не то от пронизывающего ветра невского рейда, и он, устремив затуманенный взор в серое низкое петербургское небо, беззвучно повторял одну и ту же фразу: «Когда же?»
Если бы его вот так, напрямую спросили, что, собственно, он еще ожидает от судьбы, Николай Петрович и сам не смог бы объяснить. Служба его вроде как складывалась самым успешным образом. И перевод в столицу был тому весомым подтверждением.
«Жаль, что папенька не дожил до этого времени, а то порадовался бы старик за сына, который теперь все более и более направляется стопами его…» — не раз сокрушался про себя Николай Петрович. И все же тайные, неудовлетворенные желания не оставляли Резанова в покое. Правда, «тайными» они были более для других, нежели для него. Он-то прекрасно знал их причину. Рассказы Шелихова, мир, который он когда-то открыл ему, не оставляли Резанова. Чем выше и стремительней взлетал он по служебной лестнице, тем задумчивей становился. Все сложнее представлялось ему примирение своих противоречивых желаний. С одной стороны, ему хотелось во что бы то ни стало преуспеть, доказать всем и каждому, что он достоин занять самую высокую ступень в чиновничьей иерархии, с другой — его не оставляли мысли о путешествиях наподобие шелиховских, об открытии и обустройстве неизведанных земель, о покорении новых народов и о победоносном, подобно Кортесу, возвращении к родным берегам в ореоле славы и почета.
Как примирить в себе две стихии, такие же разные, как огонь и вода, Николай Петрович придумать не мог. Он понимал, что, наверное, «еще не пришло время», что «надо бы еще подождать», как любил наставлять его Державин. Однако годы шли, точнее, летели, Резанову шел уже двадцать восьмой год, а он не только не приблизился к решению насущных вопросов, но, как ему казалось, все дальше и дальше удалялся от осуществления мечты.

Прошел еще целый год, прежде чем Державин, решив, что ситуация при дворе сложилась вполне благоприятная, силовые альянсы «утряслись и расставились по ранжиру», наконец-то посчитал возможным перевести Николая Петровича непосредственно под свое начало, в личную канцелярию императрицы.

Глава одиннадцатая
Вундеркинд

Наше время. Москва. ФСВ 

Мать первая столкнулась с необычными способностями Даши, когда обнаружила, что дочь с неподдельным интересом читает ее учебник дифференциальных уравнений. В то время Даше было всего пять лет. Как потом признавалась Светлана Михайловна, сама она, будучи студенткой заочного института, неоднократно пыталась вникнуть в этот материал, чтобы сдать экзамен, но безуспешно. Вполне возможно, что эти проклятые «дифуры» грезились ей в тот момент, когда она, закусив губу, чтобы своими стонами не разбудить притаившихся за фанерной перегородкой соседей, зачинала Дашу.
Как бы там ни было, но увесистый серый том казался дочери наполненным таким же волшебством, как и сборник сказок Андерсена. И то, что для Светланы Михайловны было сущим наказанием, для дочери стало выражением той гармонии мироздания, которую она пыталась постичь бессонными ночами и которой ей так не хватало в реальной жизни.
Краткость и безапелляционность математических формулировок поразили девочку. Даша внутренне немного поморщилась, когда позднее, в семь лет, обнаружила, уже из учебника физики, что одна из функций ее любимых дифференциальных уравнений заключалась всего-навсего в том, чтобы описать тот или иной закон окружающей ее природы. Ей казалось, что приложение к материальному миру ограничивало первозданный, бесконечный потенциал чисел. К тому же ее чрезвычайно удивило утверждение, что «масса материальной точки полагается постоянной во Времени и независящей от каких-либо особенностей ее движения и взаимодействия с другими телами». Без всяких объяснений, всего лишь манипулируя в уме бесконечными комбинациями чисел и функций, Даша пришла к выводу, что «дяде», который это сказал, забыли объяснить самое главное. Что инерциальные системы, в которых описывалось поведение ее любимой «материальной точки», конечны! А так как время бесконечно, то они не могут и не должны быть взаимосвязаны. Или, по крайней мере, эта связь должна быть относительной.
Поскольку физики в ее классе еще не было, Даша обратилась с этим чрезвычайно взволновавшим ее вопросом к преподавателю физики в старших классах Натану Исааковичу Иванову. «Пе'гедо мной стояло бледное, почти пгоз'гачное существо, — рассказывал, слегка грассируя, Натан Исаакович в интервью прессе, — этакая Снегугочка из гуской сказки, с двумя большими голубыми бантами и такими же ог'гомными голубыми глазами и оспа'гивала второй закон Ньютона!»
Но это было уже потом, когда Даша, защитив в двенадцать лет докторскую диссертацию, стала знаменитостью, сначала Новосибирского академгородка, а потом и всей страны. А пока бедному Натану Исааковичу надо было как-то реагировать на вопрос этого, в общем-то, «оча'говательного ‘гебенка». И Натан Исаакович принял тогда единственно правильное решение — вызвал в школу родителей.
С этого все и началось. Когда после повторных тестов и экзаменаций, имевшихся под рукой, «специалисты» военного городка № 4 пришли к выводу, что девочка, безусловно, вундеркинд, мать взяла свое укутанное в шерстяные платки дитя и поехала в Новосибирск. Отец не возражал. В то время он уже начал сильно выпивать, и отъезд «женщин» его устраивал. Мать к нему так и не вернулась, и Даша его больше никогда не видела.
Живя погруженной в свои функции и числа, Даша не сразу заметила, как рухнула та страна, которую она так и не успела познать, но благодаря безмерной любви которой к физике и физикам Даша смогла «выбиться в люди». Не заметила она, как началась новая эпоха. Входили в жизнь другие ценности. Институт теоретической физики Академгородка, куда Дарью пригласили работать, пустел на глазах. Брошенное на съедение волчьим законам «новых рыночных отношений» поколение старых ученых стремительно вымирало. Поколение новых еще более стремительно выезжало. «Хозяева» жизни тоже поменялись. Ими становились люди, для которых понятия о моральных ценностях были полностью заменены на материальные. Приватизировалось все, что могло приватизироваться. Заводы, фабрики, институты, люди и даже мозги.
Когда руководство института, в котором работала Даша, сменил какой-то общественный фонд во главе с бывшим секретарем горкома комсомола, Даша впервые столкнулась с «проблемой». К своему удивлению, она оказалось красивой. Худоба, из-за которой вечно переживала ее мать, все время пытаясь чем-нибудь накормить дочь, стройные длинные ноги и, главное, рост вдруг оказались необыкновенно востребованными. С безапелляционной наглостью нового времени к Даше все чаше стали приставать на улице молодые люди. Какие-то бесконечные «продюсеры» и «режиссеры» реклам, «директора» театров мод, модельеры, фотографы и даже взрослые женщины, пытавшиеся заманить ее на приватный разговор, чтобы объяснить, «сколько она теряет в своей жизни», казалось, преследовали ее по пятам. Когда же Дашу вызвал к себе новый «фондовый» руководитель института и прямо предложил Даше годовую зарплату за десять дней, которые она должна была провести с ним на Мальдивах, Даша поняла, что пора что-то предпринимать.
В общем, неизвестно, чем бы все это для нее закончилось, если бы не вмешался, как всегда, его величество Случай.
Все началось с того, что Дарья Валентиновна, а тогда ее уже все называли именно так, по имени-отчеству, несмотря на то, что ей было всего девятнадцать лет, написала статью для узкопрофилированного научного журнала. Это были первые наброски ее будущей научной теории, не подкрепленные пока длинными математическими выкладками. Так сказать, «мысли вслух» по проблеме, которая не оставляла ее, начиная с того памятного дня, когда она впервые задала свой волнующий вопрос Натану Исааковичу.
Проблема эта гнездилась вокруг все того же пресловутого второго закона Ньютона. Естественно, Даша давным-давно знала о существовании совершенно другой концепции мироздания, основанной на знаменитом уравнении Эйнштейна. И естественно, что и здесь она не находила удовлетворительного для себя ответа, утверждая, что основной постулат теории относительности создавал больше вопросов, чем предлагал решений.
В своей статье Дарья Валентиновна фантазировала на тему исследований советского астрофизика Козырева. В своих рассуждениях, касающихся его основной работы «о причинах и следствиях свойств Времени», Дарья Валентиновна вплотную подводила читателя к очень интересному выводу. Получалось, что при желании или, точнее, при существовании источника, обеспечивающего постоянный поток энергии, вполне возможно снивелировать различие этих самых «причин и следствий», которые создаются Временем. «Таким образом, — делала неожиданный вывод Дарья Валентиновна, — различия между прошлым и будущим перестанут существовать». Получалось, что на ограниченном промежутке пространственно-временного континуума могут быть созданы условия, при которых ее любимая «материальная точка» сможет двигаться в любом направлении по шкале Времени!
Забегая вперед, скажем, что именно этот «парадокс Шурановой» и лег впоследствии в основу разработок первых отечественных пространственно-временных генераторов. Или, как их сейчас все чаще называли в ведомстве Синицына, транспОртеры. Причем именно так, с «иностранным» ударением на «о».
Статью опубликовали. И к удивлению главного редактора, который был уверен, что его журнал вряд ли кто читает, на следующий же день ему позвонили. Из Москвы.
Редактор, привыкший, как и все в провинции, что звонок из столицы ничего хорошего не предвещает — по хорошему поводу «из столиц не звонят», покрылся легкой испариной. Некоторое время он молча смотрел в пространство, пытаясь визуально представить человека на другом конце телефонной линии, который долго ему что-то говорил. Связь была ужасной — в трубке все время что-то трещало. Было такое впечатление, что звонили с Марса, а не из Москвы. Тем не менее редактор сумел разобрать, что его собеседник, представившийся руководителем международного симпозиума под названием «Физика Времени», который через несколько дней открывался в столице, просил редактора вместе с автором статьи срочно выехать в Москву «для участия в симпозиуме». Все оплачивалось, плюс предлагался гонорар за выступление. Гонорар, как и суточные, были мизерными, поэтому редактор никакого подвоха в предложении не углядел. На следующий же день они с Дарьей Валентиновной вылетели в Москву.
Из этой поездки ни редактор, ни Даша обратно не вернулись. Причем ни в Новосибирск, ни к своей прежней жизни.

Глава двенадцатая
Прощание с иллюзиями

1792 год. Санкт-Петербург 

Екатерина находилась в мрачнейшем расположении духа. Всегда добродушная и уверенная в себе, царица сделалась в последнее время раздражительной, нервной. Она во всем видела либо заговор против своей воли, либо, что еще хуже, проявление ненавистного «якобинства», этой «европейской заразы», которую Екатерина теперь боялась как огня. При этом она, конечно, не допускала и мысли, что в какой-то мере сама была тому причиной, последние тридцать лет насаждая в стране идеалы просвещения. Не догадывалась она и о том, что сама и открыла те невидимые границы, через которые хлынули в Россию «крамольные идеи Запада».
Никому и ничему более не доверяя, Екатерина усилила надзор за всем, что печаталось и издавалось в стране, а также доставлялось из Европы, включая газеты и журналы, и требовала их в первую очередь к себе на стол. Но одно дело, когда «ересь» находила себе путь в пределы империи из-за границы, и совсем другое, когда крамола всходила на отечественных дрожжах. Здесь ярости Екатерины, казалось, не было предела.
Именно такой гнев — безрассудный, плохо контролируемый, приведший императрицу в ярость, вызвала недавно попавшая ей в руки книжица неизвестного автора Александра Радищева со спокойным, не предвещающим грозы названием «Путешествие из Петербурга в Москву». На первый взгляд ничего страшного в этом названии не было. Жанр путевых записок был особенно популярен в то время. Из-за природной лени российское дворянство дальше своих потомственных владений выезжать все еще не привыкло. А так, начитавшись записок «путешественников» о дальних странствиях, глядишь, можно было, не вставая с дивана, узнать, чем мир живет, да и себя, как говорится, показать в свете с выгодной стороны, как человека образованного, «все повидавшего» на своем веку, когда заходил разговор о дальних странствиях.
Обыденное название книги на самом деле и насторожило Екатерину. Ну кого, право, в наше время можно заинтересовать «путешествием» из Петербурга в Москву? Однако, начав читать, Екатерина постепенно становилась мрачнее тучи. В конце концов, в бешенстве откинув книжицу, Екатерина вызвала к себе Безбородко, а заодно и обер-полицмейстера Петербурга Рылеева. Автор был немедленно арестован, а весь тираж книги, который не успели еще распространить, был изъят. Более всего Екатерину потрясло в книге не столько описание несправедливостей крепостничества и призыв к освобождению крестьян — такие призывы раздавались уже давно, — как прямые нападки на систему ее правления, из коих складывалась совсем не лицеприятная картина государства, в котором царили не «просвещение», как она это всячески стремилась показать, а воровство, убогость, хамство и видимость благополучия при все большем погружении в пучину лжи, мракобесия, взяточничества, фаворитизма и вседозволенности «царицыных временщиков».
От ярости Екатерину чуть не хватил удар. Точнее, дело могло бы неминуемо плохо закончиться, если бы вовремя не пришло в голову пустить царице кровь и поставить пиявок. Выпады против себя лично она стерпеть не могла. За тридцать лет правления это было нечто новое, непривычное и опасное, что нельзя было оставить так просто, не приняв решительных мер. Не в силах более сдерживать себя, она перешла к карательным мерам по искоренению в стране того, что теперь она называла уже не «просвещение», а «вольнодумство». И прежде всего надо было наконец принять меры и против автора, и против ставшего слишком модным в последнее время его издателя Новикова, который способствовал выпуску этого пасквиля.
Принадлежность Новикова к масонству в сложившейся ситуации только сыграла против него. Несмотря на то что масонство в стране отнюдь не было запрещено, идеалы «тайного братства» теперь казались Екатерине подозрительными. Но что более всего ее поразило в обширном докладе Безбородко, который Александр Андреевич, как всегда, детально подготовил и даже съездил для этого в Москву, — это то, что Новиков, по словам графа, оказался необыкновенно, необъяснимо богат. Как верно заметил Безбородко, на издательской деятельности «особливо не разживесси». Екатерина это и сама прекрасно понимала. Тут уж в ее глазах был очевиден государственный заговор, да еще, возможно, с «заграничной финансовой поддержкой». Заговор был направлен, естественно, против нее, «чтобы расшатать трон законной правительницы рассейской». Одна только дармовая раздача Новиковым хлеба тысячам крестьян, ежегодно съезжавшимся для этого в Москву, была совершенно возмутительна!
— Этак они еще научатся и страной сами управлять! — бушевала императрица.
Кто «они», Екатерина не уточняла, но Безбородко это было и так понятно. «Новиковы» да «радищевы», «просветители» да «якобинцы» — за последнее время в угоду государыне эти слова стали его любимыми ругательствами.
Примерно в то время была брошена Екатериной знаменитая фраза, подхваченная и растиражированная затем ее биографами и историками: «Демократия — это чудовище, которое, прикрываясь разговорами о равенстве, только и мечтает о том, чтобы натянуть на себя царскую корону!» Фраза оказалась провидческой, и дальнейший ход Великой французской революции, как, впрочем, и всех последующих революций, это доказал.
В общем, как бы там ни было, но и с Радищевым, и с Новиковым пора было кончать. То, что миллионы, неизвестно откуда взявшиеся у Николая Ивановича — выходца из очень средней дворянской семьи, отходили в государственную казну, изрядно потрепанную войнами и непомерно растущими запросами князя Платона Зубова, которому Екатерина уже ни в чем не могла отказать, было настолько очевидным, что даже не обсуждалось. Это лишь превращало «дело Новикова» в совершенно безнадежный для него процесс. Однако заключение его в Шлиссельбургскую крепость и строгость вынесенного ему приговора потрясли даже самых ярых консерваторов.
Двор притих, выжидая, что будет дальше.

Глава тринадцатая
Гости из будущего

1792 год. Санкт-Петербург 

На новую службу Николай Петрович Резанов обычно приезжал к семи часам утра. Он отпускал извозчика по привычке у Адмиралтейства, где еще совсем недавно служил экзекутором, и шел до места пешком. С переводом на новую должность Резанов получил и повышение в звании. Ему теперь как кабинет-секретарю и надворному советнику полагался служебный экипаж. Но Николай Петрович пока еще скромничал и пользовался наемным извозчиком.
Как правило, в это время Державин находился с очередным докладом у Екатерины, и у Резанова был как минимум час, когда он мог спокойно разложить доставленную утром курьерскую почту и прочую корреспонденцию.
В тот день он приехал даже раньше обычного.
Это письмо ему бросилось в глаза сразу. Точнее, даже не письмо, а пакет, который был перевит бечевкой и скреплен печатью. Печать была гербовая, с атрибутами явно европейской геральдики, с большим количеством мелких деталей, которые на печати рассмотреть было трудно. Однако по нижнему краю герба виднелась надпись, которую Резанову удалось разобрать: von Krusenstern. Несмотря на герб, относящий автора послания к германскому или, скорее даже, к остзейскому роду, пакет был подписан по-русски, аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Подпись гласила:

«Всепресветлейшей великой государыне Екатерине II, самодержице всероссийской и прочая, и прочая, и прочая, монархине всемилостивейшей, от верноподданейшего лейтенанта флота Ея Императорского Величества, Адама Иоганна фон Крузенштерна, проект-прошение об оснащении кругосветной экспедиции, с целью овеяния немеркнущей славой свершений Российского флота и установления постоянного торгового пути с отдаленнейшими пределами Отечества, включая берега Русской Америки».

Резанов некоторое время с изумлением смотрел на конверт. Он не мог поверить своим глазам. Как же это может быть, чтобы самые тайные мысли его, самые сокровенные желания вот так, с безапелляционной прямотой, могли однажды найти свое жизненное воплощение! «Пресвятая Богородица! Спасибо за то, что слышишь раба своего!» — На глаза Резанова даже навернулись слезы. Он сильно разволновался и, не в силах оставаться на месте, принялся ходить по комнате. Затем, испросив себе чаю, вновь уселся за стол и попытался успокоиться. Первое ликование вскоре уступило место здравым размышлениям, к которым Николай Петрович всегда был склонен. Он был очень рад, что пришел первым и что теперь, по крайней мере, некоторое время его никто не будет отвлекать.
В том, что сама судьба направила его стопы сегодня пораньше, с тем, чтобы это прошение попало именно ему в руки, он не сомневался. Более того, он видел в этом явный знак свыше.
«Однако если Провидению было угодно выбрать именно меня для осуществления этого замысла, сие, по-видимому, тоже не случайно…» — пришел к резонному выводу Резанов. И действительно, пожалуй, никто лучше него не мог оценить и выбрать «правильный» момент для предоставления прошения о кругосветном путешествии к американским берегам. Никто лучше него не знал о «сложных» отношениях, сложившихся у императрицы с Восточным океаном и американскими колониями, о которых с такой наивной надеждой на успех писал молодой эстляндский лейтенант. Более того, если бы Резанов хотел «завалить» это дело, оставить его без ответа или, еще хуже, подставить под прямой отказ, то лучшего времени для того, чтобы передать письмо императрице сейчас, нельзя было и придумать.
Главное событие в жизни империи — дела Радищева и Новикова — Николай Петрович подробно обсуждал с Державиным. Окунувшись с головой в темные воды российской придворной и государственной политики, Резанов вскоре стал даже находить некое удовольствие в распутывании хитросплетений придворных интриг. То, что сейчас не время представлять государыне проект Крузенштерна, Резанову было ясно как Божий день. Прошение это было для него сродни его собственным устремлениям; сколько времени он и сам провел в размышлениях на тему о том, как бы направить российские интересы на Восток, туда, где судьба, как ему казалось, открывала совсем новые горизонты и для Отечества, и для тех, кто будет это направление осваивать. Подавать прошение сейчас на рассмотрение императрице значило окончательно его загубить.
Этого Николай Петрович не мог себе позволить. Пожалуй, лучше будет, если он оставит это дело до «лучших времен». Приняв такое решение, Резанов сунул пакет в самый дальний угол своего стола и заботливо прикрыл его бумагами…

Часы пробили девять утра. Николай Петрович очнулся от глубоких раздумий. У него было такое чувство, будто он уже отработал целый день. Он вдруг принял решение прогуляться по набережной.
Выходя на улицу, Резанов обратил внимание, что возле подъезда образовалась сутолока, обычная при появлении какой-нибудь важной персоны. Лакеи суетились и на согнутых ногах раскатывали ковровую дорожку к роскошной карете, которая остановилась прямо напротив главного входа в управление. Вопреки ожиданиям — по виду экипажа Резанов был готов увидеть какого-нибудь убеленного сединами и увешанного орденами сенатора, а то и канцлера, если не самого Безбородко, — из кареты грациозно, лишь слегка ступив на подставленную ей подножку и подобрав в охапку пышный кринолин лилового роброна, выпорхнула дама поразительной красоты.
Резанов так и застыл на месте. Лакеи низко склонились в поклонах. Толпа чиновников всех мастей и дежурных офицеров дворца расступилась, уступая даме дорогу.
Очевидно, осознавая и чувствуя на себе всеобщее внимание и восхищение, дама, величаво задрав подбородок, с застывшей полуулыбкой на пухлых губах, ни на кого не глядя, быстро прошествовала мимо, обдав Резанова дивным ароматом заморских духов.
— Кто это? — даже не пытаясь скрыть своего восхищения, тихо спросил Резанов у склонившегося рядом с ним лакея.
Лакей ответил почтительным полушепотом:
— Родная сестра их сиятельства, светлейшего князя Платона Александровича Зубова, Ольга Александровна Жеребцова-с, ваше высокоблагородие…

Глава четырнадцатая
Сорок первый

Наше время. Москва. ФСВ 

Подробности биографии Дарьи Валентиновны Шурановой, ее продвижение вверх по иерархической лестнице ФСВ были тайной за семью печатями. Однако, судя по всеобщему уважению и непререкаемости ее авторитета, успех юного полковника был, как говорится, налицо. Детали Четырнадцатому, как и многим, были не известны. Да это его не очень и волновало. Ему было достаточно того, что он знал об особой в определенной степени позиции полковника Шурановой в сложной структуре ведомства.
Операция под кодовым названием «Форт Росс», которая началась как раз с того момента, когда Четырнадцатый «засек» в Калифорнии «временной переход» Дмитрия, принесла Шурановой полковничьи погоны. И несмотря на то, что он как одно из главных действующих лиц тех событий повышения по службе не получил, эта операция дала Четырнадцатому нечто гораздо большее — возможность находиться рядом с ней неограниченное количество времени. А это было для него выше всех наград.
Структура ФСВ в связи с необъяснимой пока активизацией аномальных процессов пространственно-временного континуума опять, в который уже раз, срочно перекраивалась. Дарья Валентиновна была назначена главой особого отдела. Четырнадцатый перешел в ее непосредственное подчинение. Дмитрий и Марго были срочно приняты в команду «оперативников» ХРОНОСа и под наблюдением Синицына проходили спецподготовку в Академии Времени в Питере. А «гулявшие» по кулуарам ведомства догадки, что, «возможно, на пространственно-временную поверхность воздействует еще кто-то или что-то, но только с „другой“ стороны», — которые изначально, кстати, тоже принадлежали полковнику Шурановой, — вдруг превратились в реальность.
И это изменило все. Деятельность Федеральной службы времени в одночасье перешла из разряда стратегического планирования — «хорошо было бы что-то где-то в истории подправить» — на позиции «передового фронта» в оказавшейся вполне реальной и непримиримой борьбе с могущественным и таинственным противником.

Дарья Валентиновна прохаживалась перед Четырнадцатым по просторному кабинету. Ковер заглушал неминуемый стук ее высоких каблуков. Она была задумчива и взволнованна. И даже не столько пропажей агента, точнее кадета, сколько тем, что произошло что-то экстраординарное, что-то «необъяснимое». «Необъяснимого» в Дашиной жизни быть просто не могло. А если время от времени и случалось, то продолжалось, как правило, недолго. В предвкушении предстоящего поиска непростого решения она внутренне вся трепетала, как гончая, почуявшая заячий след. Но вначале… Вначале надо было навести порядок!
Дарья Валентиновна незаметно взглянула на молодого человека, который сидел перед ней за столом. Говорить что-либо было бессмысленно. Ругать его, наказывать, «принимать меры» — зачем? На Четырнадцатом и так лица не было. Честно говоря, Дарья Валентиновна его немного жалела, считая, что ошибка агента была в принципе минимальной. Ну действительно, как он мог знать, что дверь указанного дома окажется временным порталом! «Ну скажите на милость, кому это могло прийти в голову? Никому, — тут же соглашался сам с собой Дашин внутренний голос. Однако предательски сам же и добавлял: — Никому, за исключением агента Службы Времени!»
И все же… Принять какие-то меры она была просто обязана. Тем более по отношению к тому, к кому была далеко не равнодушна, что, правда, всячески старалась скрыть.
— Ладно, Четырнадцатый, что теперь сопли глотать, — немного грубее, чем она сама того хотела, прервала затянувшееся молчание Дарья Валентиновна. — Надо как-то выходить из создавшейся ситуации.
— Товарищ полковник, — Четырнадцатый встал, — у меня есть план…
— А вам не кажется, Четырнадцатый, что время ваших планов подошло к концу?
Четырнадцатый рухнул обратно на стул как подкошенный. Дарья Валентиновна опять себя внутренне отругала. Она понимала, что была с ним не ровной и даже нервной, как влюбленная первоклассница, но ничего поделать не могла и в связи с этим частенько перебирала со «строгостью».
«Наверное, пора бы уже сказать и что-то позитивное», — неуверенно предложил внутренний голос.
— Единственное, что вас спасает, Четырнадцатый, что в результате вашей… операции… мы обнаружили чрезвычайно важный объект — временной портал нашего… контрагента…
Понятие «враг» в ФСВ отсутствовало. Когда ты владеешь Временем, это понятие нивелируется. Ибо даже самые «коварные» действия известных злодеев и геростратов истории, как оказалось, могли принести позитивные последствия в будущем, и наоборот. То есть и здесь все было очень относительно.
— …но только после того, как наши специалисты изучат природу этого объекта, мы сможем действовать. Не раньше. Вам это понятно?
«Получилось не очень „позитивно“, но зато по делу», — пыталась успокоиться Дарья Валентиновна.
— Товарищ полковник, дело в том…
— Я задала вопрос, Четырнадцатый! Вам это понятно?
— Так точно, товарищ полковник… Понятно.
Зазвонил телефон. Дежурный доложил, что машина и самолет готовы. Дарья Валентиновна положила трубку и на секунду задумалась. Затем, видимо, приняв решение, повернулась к Четырнадцатому:
— Сейчас мы отправимся в Петербург… Я хочу сама осмотреть портал… По дороге подумаем, что сказать жене Сорок первого. Ведь они, по-моему, поженились?
Четырнадцатый открыл рот, чтобы ответить, да так на некоторое время и застыл.
«Как странно… Сорок первый!» — Он никогда не называл Дмитрия его кодовым номером и поэтому как-то упустил мистическое совпадение цифр в их нумерации.
«Четырнадцатый и Сорок первый… Четверка и единица… Как странно…»
— Никак нет, товарищ полковник, — машинально отозвался молодой человек, — просто живут вместе…
«Сорок первый, ха! Надо над этим как-нибудь поразмышлять хорошенько, когда будет время!» — Четырнадцатый все никак не мог прийти в себя от этого неожиданного открытия.
Но сейчас ему об этом думать не очень хотелось. Сейчас он садился в машину вместе с Дарьей Валентиновной и был абсолютно по-мальчишески счастлив.

Часть шестая
Горизонты судьбы

Бессмертные — смертны,
смертные — бессмертны;
смертью друг друга они живут,
жизнью друг друга они умирают…
Гераклит Эфесский

Глава первая
Хмурое утро

1792 год. Санкт-Петербург 

Сознание вернулось к Дмитрию так же внезапно, как и оставило его. Он открыл глаза и, к своему удивлению, обнаружил себя лежащим на кровати, утопая в перине. Некоторое время он не двигался, пытаясь припомнить, где он находится и как тут оказался. Это не удалось. Отсутствовала как минимум одна из главных составляющих этого пазла — где, собственно говоря, «тут»?!
Дмитрий приподнял голову и огляделся по сторонам. Комнату, в которой он находился, он видел явно в первый раз. Стены помещения были задрапированы темно-зеленой атласной материей и обиты позолоченными деревянными панелями. Зеркала и картины всевозможных размеров были также в золоченых рамах, что довольно удачно сочеталось с изумрудным цветом полотна обивки.
Насколько Дмитрий мог судить, достаточно просторная кровать была под стать барочному стилю интерьера. По углам ее возвышались деревянные резные колонны, которые поддерживали тяжелый балдахин. Рядом с кроватью стояла оттоманка, чайный столик и два маленьких, почти игрушечных, как ему показалось, кресла. Мебель была обита тем же изумрудным шелком, что и стены комнаты, и тоже сверкала позолотой резных деталей дерева.
«Ничего себе евроремонт отгрохали!» — Дмитрий хотел присвистнуть, но губы в «свисток» складываться не захотели.
Все стены украшали картины эротического содержания. На полотне напротив кровати был изображен кентавр, который овладевал пышногрудой и пышнозадой пастушкой, а может, нимфой. Пастушка довольно неохотно вырывалась из объятий чудовища, которое уже подмяло ее под себя. Несмотря на то что картина, как и все остальные, была выполнена в стиле Эдуарда Анри Авриля, что-то неуловимое заставило Дмитрия приглядеться к ней повнимательнее. Некоторое время он с интересом разглядывал этот экземпляр бесстыдства, пытаясь понять, что в картине «не так», помимо того, что эротика в ней уже явно соседствовала с порнографией. Было такое впечатление, что это коллаж…
«Точно коллаж! Ну да, конечно! Кто-то хорошо поработал в фотошопе…» — сообразил наконец Дмитрий. Теперь ему стало очевидным то, что его сразу так напрягло. Это была вовсе не картина, а огромная фотография, превращенная в каком-то графическом «редакторе» в «живопись».
«Извращенцы!» — подумал Дмитрий и перевел взгляд на лицо пастушки…
И тут его как будто ударило током. С полотна на него, скривив пухлый рот в бесстыжей усмешке, взирало хорошо знакомое ему лицо.
«Ленка!»
Дмитрий резко сел на кровати. Точнее, попытался это сделать, насколько ему позволила перина. Мгновенно, как будто это был какой-то сакральный зов или команда, на него со всей ясностью окончательно проснувшейся памяти обрушились подробности последних нескольких часов.
«Сайрус! Четырнадцатый! Мой айфон!..» — Дмитрий вспотел. Его вдруг окатила волна какой-то бесконтрольной, непонятной тревоги. Сердце заколотилось, кровь прилила к вискам. Ему показалось, что он опять задыхается. Дмитрий неуклюже забарахтался в перине, лихорадочно пытаясь выбраться из-под прилипшей к телу простыни. Он вдруг понял, что ему уже давно нестерпимо жарко. Да и воздух в комнате был какой-то незнакомый. Тяжелый, спертый, застоявшийся, наполненный какими-то незнакомыми и приторными ароматами. Ничего удивительного, что у него заболела голова…
Наконец он выбрался из постели. Из многочисленных зеркал на Дмитрия уставился взлохмаченный бледный человек, в белой ночной рубахе выше колен, с трясущейся челюстью и полными ужаса глазами. Дмитрий даже не сразу узнал себя.
«Э-э-э, брат, да это уже похоже на панику!» — Дмитрий сел на край кровати и попытался взять себя в руки.
«Лена, Ленка, Леночка… Цветочница ты моя, блин! Вот это да!» — Облечь свои мысли во что-то более толковое и «членораздельное» он не мог, а только пыхтел и отдувался и, как рыба, выброшенная на берег, глотал ртом спертый воздух. От внезапного и ясного осознания всего того, что с ним случилось, ему действительно стало нехорошо. На физическом уровне. Его подташнивало…
Дмитрий рванулся к окну. Он понял, что просто элементарно задыхается, что ему необходим глоток свежего воздуха. Но его ждало разочарование. Откинув портьеру, Дмитрий обнаружил, что рама сплошная, без какого-либо намека на форточку или что-то, что можно было бы открыть. Несколько секунд Дмитрий серьезно раздумывал, не разбить ли стекло. Но потом, решив, что это всегда успеется, как загнанный в клетку зверь, стал метаться по комнате, озираясь по сторонам.
«А где, черт побери, дверь?»
Неудивительно, что он ее не сразу заметил. Дверь была замаскирована под отделку стены и, если специально не приглядываться, ничем не выделялась. Хуже было то, что дверь явно заперли снаружи и никаких ручек или замков со стороны комнаты не было. Дмитрий заколотил кулаками в дверь. Но мягкая материя обивки смягчала удары настолько, что с таким же успехом он мог колотить в подушку, ожидая, что кто-то его услышит.
Однако физическая встряска немного разогрела его. Взгляд Дмитрия упал на графин, который кто-то заботливо оставил на столике. В графине была розовая жидкость, на поверхности которой плавали остатки льда. Дмитрий осторожно понюхал содержимое. Пахло клюквенным морсом. Игнорируя стоявший рядом бокал, Дмитрий поднял трясущимися руками графин и, капая себе на ночную рубаху, жадно припал к живительной влаге.
Стало намного лучше. Утерев рот, Дмитрий опять сел на кровать.
«Так…» — неопределенно начал он про себя, пытаясь как-то систематизировать мысли.
Дмитрий застыл на мгновение, затем встал и вернулся к окну, вновь откинул портьеру. Он уже прекрасно знал, что там увидит, но крупицы какой-то глуповатой надежды — что, может быть, это все-таки ему показалось, — все же теплились в его душе. Напрасно.
Он безмолвно взирал на открывшуюся взору панораму.
Безусловно, это был Петербург. За широким разливом Невы лежал, как ему и положено, Васильевский остров. Здание Императорской Академии художеств было трудно с чем-либо перепутать. Мимо этого здания они с Марго прогуливались почти каждый день, возвращаясь из Кадетского корпуса. Но дальше все было немного не тем, к чему он привык. За Академией художеств вместо прильнувших один к другому домов раскинулся большой парк, почти лес, на прогалинах которого здесь и там выглядывали своими колоннадами роскошные особняки. Судя по перспективе, которая открывалась взору, Дмитрий заключил, что он находится где-то на Английской набережной. Хотя картина была непривычной.
Благовещенский мост, который должен был располагаться по левую руку, отсутствовал. А справа, там, где как раз ничего не должно было быть, лежал перекинутый через Неву понтонный мост.
«Ну да, Благовещенский мост еще не построили, а это, стало быть, Исаакиевский, первый петербургский наплавной мост…» — машинально констатировал про себя Дмитрий.
Мощенная булыжником Английская набережная, раскинувшаяся внизу, была запружена изящными каретами и открытыми повозками и блестела от недавно прошедшего дождя. Вдоль парапета под зонтиками неспешно прогуливались пешие пары.
На периферии зрения, справа, в небе вдруг образовалось белое облачко, как будто какой-то великан пустил колечко табачного дыма.
«Над Нарышкинским бастионом…» — отрешенно отметил Дмитрий. То, что последует далее, он тоже прекрасно знал.
«Раз… два… три…» — машинально отсчитал он про себя.
Догнав изображение, деловито «ахнул» приглушенный расстоянием, но отчетливо слышимый пушечный выстрел с кронверка Петропавловской крепости. Послушно зазвенели в ответ стекла в раме.
«Полдень…» — отметил Дмитрий. Все в точности так, как и должно быть…
За исключением, пожалуй, только одного — одежда прогуливающихся пар принадлежала явно другой эпохе, нежели та, в которой он находился всего несколько часов назад. Ну и еще, пожалуй, того, что за окном в отличие от морозного воскресенья 13 декабря 1825 года стояла полураздетая от облетевшей листвы, дождливая петербургская осень.

Глава вторая
Пять ноль

Наше время. Санкт-Петербург. Академия Времени 

Появление в зале молодого человека Марго заметила сразу. Она как раз проводила в спортзале Кадетского корпуса тренировочное занятие на концентрацию с использованием техник восточных единоборств. Ее способности в «маршал-артс» были сразу замечены в академии, руководство даже предложило Марго преподавать кадетам ФСВ кендо — японское искусство владения мечом, в котором девушка была особенно сильна. Естественно, не потому, что у академии была нехватка специалистов, а потому, что где-то в административных недрах Федеральной службы времени кто-то посчитал, и вполне справедливо, надо отдать должное этому «неизвестному» функционеру, что преподавание дисциплины специалистом, который понимает, для чего он готовит выпускников, и то, в каких условиях эти знания будут применяться, принесет гораздо больше результатов.
И действительно, даже кендо, это древнее искусство японских самураев, Марго, на основании собственного опыта и не дожидаясь подсказок, стала потихоньку перекладывать на «современный» лад, адаптируя и приспосабливая восточные практики к европейской традиции владения холодным оружием, так как основным полем применения этих знаний для абсолютного большинства кадетов-«хронистов» все же оставалась средневековая Европа.
Использование ног при нападении и в защите, в особенности если противник оказывался вооружен не только шпагой, но еще и кинжалом, введение широко используемых на Востоке молниеносных секущих ударов по сухожилиям, выводящих противника «из игры», оставляя его при этом в живых, ну и, конечно, ее коронные приемы — «хвост дракона» (удар ногой с разворота) и «жало скорпиона» — обманный прием с использованием катаны, японского меча, который Марго вполне удачно заменила на европейскую шпагу, — когда противник, устремляясь за «уходящим», повернувшимся к нему спиной врагом, инстинктивно бросается ему вслед и… напарывается на «жало» клинка, выставленного из-под руки назад, навстречу обманутому преследователю. Или, например, техника медитативной концентрации для «единения» с оружием, когда меч становится как бы продолжением руки. Все это давало ученикам Марго неожиданные преимущества.
Сегодня упражнения на концентрацию были особо полезны, так как Марго вот уже второй день не могла найти себе места. Дима так и не пришел на занятия, после того как они расстались в кафе на набережной Мойки, и не ночевал дома. За тот, в общем-то, короткий промежуток времени, который они были вместе, это случилось впервые. Поэтому Марго просто не знала, как на это реагировать. Хуже всего было то, что стандартные предположения в ее с Дмитрием случае не работали. Ни поход с друзьями в баню, ни загул с любовницей, ни какие-либо другие «обычные» житейские причины, за которые некоторое время можно было бы подержаться ради того, чтобы не завыть от страха в предчувствии чего-то ужасного и непоправимого, не могли быть приняты в расчет. Вся жизнь Дмитрия была у нее как на ладони, впрочем, как и ее у него. Они практически не расставались и очень гордились тем, что за четыре месяца такого довольно тесного сосуществования не просто не наскучили друг другу, но то чувство, которое вспыхнуло между ними однажды, стало даже более глубоким и осознанным.
В общем, несмотря на многочисленные обещания друг другу не волноваться в связи со спецификой их работы, Марго была на грани паники.
Поэтому ее оголенные, как электрические провода, нервы сразу же зафиксировали изменение в окружавшем ее энергетическом поле. Она почувствовала это даже раньше того, как поняла, что за ней пристально наблюдают. Не выходя из позы «лотоса», Марго медленно приоткрыла веки.
Стриженого молодого человека, глядевшего на нее, Марго узнала сразу. У нее была отменная память на лица. Тем более что на это «лицо» она сразу обратила внимание еще тогда, в Калифорнии. А все, что было связано с Калифорнией, накануне их с Дмитрием загадочного «провала в прошлое», занимало особое место в ее памяти.
Появление этого человека здесь и сейчас было таким вопиющим нонсенсом, такой несуразицей, что Марго на некоторое время даже забыла о своих страхах и волнениях. Правда, они к ней тут же вернулись, причем как бы в отместку, в троекратном размере. Где-то внутри, в области желудка, вдруг разлился холодок неприятного предчувствия. Очищенный от посторонних «шумов» только что проведенной медитацией мозг мгновенно соединил в логическую цепочку возникшие мыслеобразы. Картина, если даже отбросить всю ее невероятность, получалась тревожная.
«А парень-то, оказывается, из „наших“! И скорей всего, он один из тех самых „таинственных“ и „невидимых“ агентов „первых двух десятков“, о которых нам рассказывал Борис Борисович… Встреча с ним, судя по всему, ничего хорошего не предвещает…»
Это было абсолютно ясно, как и то, что случилось что-то экстраординарное. Потому что рядом с таинственным молодым человеком находились Синицын и «…эта, как ее… „Маша из Центра…“, а, ну да, полковник Шуранова! Дима! Что-то случилось с Димой…»
Цепочка логических умозаключений пронеслась в голове Марго за считаные доли секунды. Забыв про класс, она поднялась и молча подошла к сидевшей на лавочке троице. К ее все более леденящему, сковывающему движения ужасу, самое страшное предположение находило все больше подтверждений — троица, как по команде, поднялась, при этом «стриженый» и Борис Борисович потупили глаза. Только полковник невозмутимо протянула Марго руку. Они молча, по-мужски, крепким и коротким пожатием поприветствовали друг друга. Глаза Шуранова не прятала, а наоборот, строго и серьезно смотрела на Марго немигающим взглядом.
— Полковник Шуранова, — представилась Дарья.
— Очень приятно… — тихо отозвалась Марго. У нее вдруг пересохло во рту.
— Пять ноль, переоденьтесь… Мы вас будем ждать в кабинете у Бориса Борисовича. — Голос у полковника был грудной, мелодичный и очень приятный. Тон, каким были сказаны эти слова, был спокоен, почти кроток, на приказ это никак не походило, тем не менее чувствовалось, что полковник привыкла к незамедлительному исполнению своих «просьб».
Марго не сразу поняла, что Шуранова обращалась к ней, используя ее «агентский» номер 50.
«Хм, а „пять ноль“ звучит гораздо лучше, чем „пятидесятая“…» — машинально отметила про себя Марго.
— Что-то случилось с Димой, да? — почти по-детски, жалобно спросила Марго, обводя взглядом всех троих. — Борис Борисович? — Как утопающий хватается за соломинку, Марго с мольбой уставилась на человека, которому она уже привыкла всецело доверять.
— Да вроде нет… пока… — Синицын поднял на нее глаза. — Я бы назвал это осложнением…
— Что случилось? — повторила вопрос Марго.
Но Шуранова молча развернулась и направилась к выходу. «Стриженый» и Синицын, встрепенувшись, последовали за ней.
— Продолжим в кабинете, Маргош… — успел лишь шепнуть Синицын, ободряюще потрепав ее по плечу.

Глава третья
Мысли вслух

1792 год. Санкт-Петербург 

«Замечательно! — Дмитрий отошел от окна и сел в непривычно низкое кресло. — Итак, что мы имеем…»
Дмитрий много раз читал в книжках, что разведчик, попав в безвыходную ситуацию, обычно начинал свои размышления именно с этих слов. К сожалению, через секунду он понял, что в его случае это не очень работает. Голова оставалась первозданно пустой.
«Безвыходных ситуаций не бывает…» — неуверенно попробовал подбодрить его внутренний голос.
«Ну да, конечно! Особенно в идиотских детективных романах!» — только разозлился в ответ Дмитрий.
«Хотел бы я посмотреть на такого „Штирлица“, окажись он заброшенным не просто на вражескую территорию, но еще и в прошлое! Причем без каких-либо средств к существованию и перспектив к выживанию! Да к тому же… даже без трусов!»
Дмитрий даже покраснел от возмущения.
«Интересно, а это-то кто придумал?! Зачем им надо было трусы-то снимать?! Это-то кому понадобилось?! Сайрусу или Ленке, или как там ее… Это ж надо так вляпаться! Так вот куда она „пропала“! Подожди-ка…»
Дмитрий вдруг замер.
«А не связано ли все это между собой? Все то, что произошло с моим айфоном, который вдруг превратился в „машину времени“ после той памятной ночи, с которой все и началось, а Ленка исчезла. Но тогда… Это же все меняет!»
Дмитрий опять нервно заходил по комнате.
«Хотя что, собственно, это меняет? И кто такая эта Ольга Александровна, под которую Ленка здесь „косит“?!»
Дмитрий вдруг громко расхохотался. Ему представилось, что он и сам персонаж какого-то примитивного романа, где герой обычно разговаривает сам с собой вслух, чтобы читателю было понятно, что происходит. При этом автор обычно даже не догадывается, что читатель уже и так давно все понял. Это сравнение показалось Дмитрию настолько смешным, что некоторое время он трясся в конвульсиях истерического смеха, не в силах остановиться.
Понемногу успокоившись, точнее, взяв себя в руки, Дмитрий, чтобы хоть чем-то заняться, решил как следует изучить комнату, в которой оказался заперт. А вдруг его одежда лежит где-то аккуратно сложенной, и напрасно он думает, что с ним обращаются как с клиентом психбольницы или вытрезвителя.
Он забегал по комнате в надежде, что вот сейчас найдет свой многострадальный лейтенантский мундир, но все было тщетно. Зато он обнаружил множество разбросанных по комнате деталей женского туалета, а с другой стороны кровати — даже небрежно забытые на полу женские панталоны. Вообще, у него начало складываться впечатление, что его закрыли в женском шкафу. Только в очень большом.
Любая поверхность, будь то ночной, чайный или туалетный столик, бюро, секретер, была заставлена и завалена бесконечным количеством коробочек и коробок, флаконов и тюбиков, пудрениц, шкатулок, плоек, щипцов, гребешков и гребней, спиц и крючков для шнуровки платьев и корсетов. Все, чему положено быть металлическим, было сделано из серебра, часто еще и с добавлением полудрагоценных камней, а некоторые пудреницы и табакерки были явно золотые. Дмитрий присвистнул. Владелица будуара явно была не ограничена в средствах. На треногах, наподобие тех, на которые художники ставят свои мольберты, были развешаны платья всех мыслимых цветов и оттенков, с расшнурованными «спинами» и опавшими «хвостами» подолов и кринолинов, которые без каркасов свисали, как увядшие гигантские цветы. На стульях и креслах были навалены ленты, корсеты и предметы, по-видимому, нижнего женского белья, которые Дмитрий никогда в жизни не видел и даже предназначения которых не понимал.
«Вот бы Марго сюда!»
Однако эта мысль, кроме болезненного укола и напоминания о том, что он, скорее всего, по собственной глупости оказался в тяжелейшей ситуации, не предвещала ничего хорошего. Он опять стал думать о том, как переоценил свои возможности, и ему опять стало невыразимо стыдно за себя, за свои действия, за свою глупость…
Конечно, он в этом никому бы не признался. Но от себя-то не скрыться. При этом было совершенно очевидно, что в дальнейшем его положение будет только ухудшаться. Еще совсем недавно получить набалдашником тяжелой трости по голове казалось серьезным ударом по репутации «хрониста». Сейчас же он бы с удовольствием вытерпел еще парочку, лишь бы только вновь оказаться в своем времени или с айфоном в кармане…
Дмитрий еще и сам не понял, почему, но от этой мысли он вдруг ощутил какой-то непонятный прилив надежды. Мысль была проста до гениальности и настолько неожиданна, что он все еще не мог ухватить ее до конца.
«Подожди-ка… — Дмитрий опять сел. — Так, давай все по порядку…»
И тут вдруг его осенило.
«Айфон! Ну конечно!» — Дмитрий чуть не задохнулся от захлестнувшей его волны радостной надежды. Он даже удивился тому, что эта мысль не пришла ему раньше.
«По-моему, наш „пиратский капитан“ неплохо разбирается в айфонах, а уж у Ленки-то, или как там ее, точно был свой собственный! А значит… Боже мой, Климов, ну ты и осел! Ведь их айфоны просто обязаны быть теми же самыми временными транспортерами! А иначе как бы они перемещались во времени?!»
Дмитрий даже засмеялся, так ему понравилась собственная сообразительность.
«А если это так, то, значит, айфон у них можно и позаимствовать…»
Безудержная радость клокотала у него в груди. Как будто один из «вражеских» айфонов уже был у него в руках!
«Так, спокойно! Сначала надо разобраться, кто такая Ленка, как она связана с Сайрусом, что это вообще за банда такая свалилась на мою голову, где я, на хрен, нахожусь и на кой черт им понадобился. Ну а потом, глядишь, что-нибудь и придумаем. Только, Климов, права на ошибку у тебя больше нет!»
После того как у него появился план действий, Дмитрию стало намного лучше. Оставалось, правда, еще несколько важных вопросов, на которые пока не было ответов и от которых зависело правильное распределение собственных сил. Ну, например, а понял ли Сайрус, кем на самом деле был его «кучер»?
Или: что подумал «пират», когда не обнаружил у себя в кармане айфон Дмитрия?
Или: какую роль играет во всем этом Ленка? Если заглавную, то шансы на успех операции по своему освобождению казались Дмитрию гораздо более высокими. Если второстепенную, тогда все происшедшее с ним превращалось в хитросплетения какого-то обширного заговора, за которым непонятно кто стоит и еще более непонятно, какие цели преследует.
Или: что с Четырнадцатым?
Ну и, конечно, самый главный вопрос: собираются ли его, черт возьми, спасать, и если да, то как и когда?!

Глава четвертая
Волпейпер

Наше время. Санкт-Петербург. Академия Времени 

Еще никогда Марго так быстро не переодевалась. Честно говоря, чтобы скинуть хакаму и кимоно и натянуть шорты с майкой, много времени не требовалось.
И вот Марго уже второй час сидела в кабинете Синицына и слушала, затаив дыхание, рассказ «стриженого». Несколько раз она ловила себя на мысли, что если бы рассказ молодого человека можно было записать, то получился бы вполне достойный фантастический роман, настолько невероятными были события, о которых он поведал. А начать «стриженому», который, как совершенно верно предположила Марго, оказался агентом под номером 14, пришлось с самого начала. С их первой встречи в Калифорнии. И даже раньше. С того момента, который до сих пор пор оставался «за кадром» и который теперь многое объяснял.
Несколько раз Марго с трудом заставляла себя «вспоминать», что она и сама была участницей многих из описываемых им событий. Из рассказа Четырнадцатого выходило, что «слежка» за Марго и Дмитрием была установлена еще на базаре в Монтерее, столице испанской Калифорнии, где Марго чуть не погибла под копытами жеребца. Но более всего ее потрясло «перевоплощение» пиратского капитана, из плена которого ей удалось освободиться и чем она тайно гордилась. Зловещая фигура Сайруса, который, оказывается, был таким же, как и они, «странником во времени», меняла и рушила все. Это было невероятно! Их наполненное романтикой, фантастическое приключение вдруг на глазах превратилось в мрачную детективную историю. Как тени, вставали какие-то таинственные существа, которые, оказывается, манипулировали ими, как марионетками, отслеживая и направляя каждый их шаг. В это было трудно поверить, однако и ставить под сомнение слова Четырнадцатого не имело смысла. О том, что «хронисты» были не одни на своем «поле деятельности», Марго давно догадывалась, и все равно внезапно открывшаяся действительность потрясла ее.
Услышав о том, как Четырнадцатый обезвредил Сайруса, когда Дмитрию грозила смертельная опасность, Марго, не прерывая рассказчика, лишь благодарно кивнула ему. Четырнадцатый сразу же набрал в ее глазах изрядное количество очков себе в плюс.
Стабильный временной портал, замаскированный под дверь дома, — это, с одной стороны, было круто! Но с другой — говорило о том, что «вражеские» технологии опять превосходили отечественные. Что, в свою очередь, предвещало «хронистам» нелегкую борьбу. А то, что борьба началась, теперь уже ни у кого не вызывало сомнения.
В общем, «откровения» Четырнадцатого, обрушившиеся на Марго, разом меняли все. Но самым волнительным был, конечно, тот факт, что все происходило опять вокруг Дмитрия! Вокруг ее Димы!
— Вы случайно не знаете, кто это?
Марго настолько глубоко погрузилась в размышления, что не сразу услышала вопрос Дарьи Валентиновны. Шуранова держала перед ее глазами айфон Дмитрия, с экрана которого на Марго глядела смазливая блондинка. Естественно, она много раз видела это изображение. Поначалу Марго думала, что это какая-то «моделька», идеал женской красоты Дмитрия. Потом, когда они сблизились, он ей рассказал, что это фото его бывшей девушки Лены. По словам Дмитрия, после того, как он стал жить с Марго, он перестал с ней встречаться. Марго ему верила, хотя упорное присутствие Лены в жизни, пусть и в виде «обоев» на экране айфона ее любимого, все-таки изрядно раздражало. Но она старалась не обращать на это внимание или, по крайней мере, не показывать своего раздражения. Заподозрить Дмитрия в двойной игре было сложно. Его любовь и безмерное восхищение Марго чувствовала ежеминутно.
— Что вы имеете в виду? Это «обои»… — слегка покраснела Марго.
— Я понимаю, что это волпейпер, — перебила ее Шуранова, — я спрашиваю вас, Пять ноль, знаете ли вы, КТО изображен на этой фотографии? — невозмутимо повторила свой вопрос Дарья Валентиновна, нажимая при этом на слово «кто».
— Да. Это его бывшая девушка… Лена, — покраснев еще больше, ответила Марго.
Почему-то этот ответ чрезвычайно взволновал и Шуранову, и Синицына, и Четырнадцатого. Они переглянулись между собой, а Четырнадцатый даже переспросил ее:
— Вы в этом уверены?
Марго лишь презрительно взглянула на него в ответ.
— В чем я должна быть уверена, Четырнадцатый? Я что-то не очень поняла… — В голосе Марго зазвучали угрожающие нотки.
— Подожди, Маргош, не горячись! — пришел на помощь своей воспитаннице Синицын. — Ты же понимаешь, что сейчас важна каждая деталь…
— Скажите, Пять ноль, а вы случайно не знаете, почему эта фотография оказалась так дорога вашему бойфренду? — Шуранова как ни в чем не бывало смотрела на Марго.
Вся прилившая было к щекам Марго кровь теперь отлила от ее лица. Марго побледнела от еле сдерживаемой ярости.
«Чертова Барби! — мысленно выругалась про себя девушка. — Что она себе позволяет?! Если бы не ее полковничьи погоны…»
Что было бы тогда, Марго не придумала и вместо этого лишь произнесла ледяным тоном:
— А почему вас интересуют детали моей личной жизни? — Марго была не на шутку возмущена и в первую очередь наглым спокойствием полковника.
— Потому что я хочу помочь агенту, точнее, еще даже не агенту, а кадету, который оказался заброшенным в неизвестное нам время против собственного желания и к тому же без транспортера.
В кабинете повисла пауза. Марго переводила взгляд с одного собеседника на другого, тяжело дыша. Наконец до нее дошел весь ужас сложившейся ситуации.
— Так вы не знаете, куда вела эта дверь, этот портал?! — Внутри у нее как будто что-то оборвалось.
— Пока нет, но уже догадываемся… — невозмутимо ответила Шуранова. — И найти вашего бойфренда нам помогла именно эта фотография.
Шуранова вдруг поднялась.
— Кстати, Борис Борисович, попросите, пожалуйста, машину… Я хочу, чтобы мы еще раз подъехали к этому месту… Пять ноль, вы поедете с нами.

Глава пятая
Миледи

1792 год. Санкт-Петербург 

Дмитрий скорее почувствовал, нежели услышал, как в замке потайной двери повернулся ключ. Не успев придумать ничего лучшего, он в мгновение ока вновь оказался в кровати под одеялом. Притворяться спящим было не просто — сердце билось так, что, казалось, готово было выскочить через уши. Из-под полуприкрытых ресниц он увидел, как в комнату вошла Ленка в сопровождении незнакомца. Несмотря на то что Сайрус назвал ее «Ольга Александровна», про себя Дмитрий продолжал называть ее так, как называл в Нью-Йорке. Во-первых, пусть и призрачный, но все же это был мостик, который связывал его с реальностью, а во-вторых… мысль, что тобой все это время банально манипулировали, как полным придурком, была просто невыносима.
Незнакомец оказался необыкновенно красив. В первую очередь внимание притягивали его глаза — большие и настолько бледно-голубые, что казались почти бесцветными. Заглянув в эти глаза хоть раз, уже было сложно отвести взгляд.
«Цвета замерзшей морской воды», — подобрал сравнение Дмитрий. При этом они были явно подведены, а холеные бледные щеки подрумянены. Волосы или парик незнакомца — «да, скорее всего, это парик» — были напудрены, но не сильно. Парик имел сзади косицу, перевитую черной бархатной лентой, а по бокам был украшен подвитыми локонами таким образом, что они на треть закрывали уши своего хозяина.
Одет красавец был необычайно ярко. Из-под камзола небесно-голубого цвета, расшитого по контуру серебряной нитью, выглядывал золотой парчовый жилет. Панталоны и белые чулки обтягивали его стройные ноги. На левом боку, на широкой, расшитой золотом перевязи висела миниатюрная шпага с тяжелой, украшенной алмазами золотой гардой.
«А ведь я, пожалуй, уже не в девятнадцатом, а в восемнадцатом веке…» — продолжая незаметно разглядывать вошедших, пришел к заключению Дмитрий.
Лена-Ольга, в отличие от одетого как на парад спутника, была в неглиже. Ее пеньюар цвета «бедра испуганной нимфы», как говаривали в те времена, казалось, сам по себе парил вокруг фигуры, держась только на роскошном бюсте и на «честном слове». Но на этом пикантная небрежность ее туалета заканчивалась. Волосы Лены были собраны в высокую прическу, кокетливо украшенную букетиками цветов и перевитую жемчужной ниткой.
Вошедшие на мгновение остановились у входа, присматриваясь к замершему в постели Дмитрию. По каким-то неуловимым признакам, которые он и сам бы затруднился объяснить, Дмитрий пришел к выводу, что пара явно находилась «в отношениях». При этом более всего его удивил тот легкий укол ревности, который он при этом испытал.
Ольга-Лена подошла к окну и отодвинула тяжелую портьеру, а незнакомец приблизился к кровати. Дмитрий не шевелился и пытался даже не дышать.
— Дорогая, совсем не обязательно было укладывать вашего героя к себе в постель… — вальяжным полушепотом произнес красавец.
От неожиданности Дмитрий чуть не выдал себя. Он ожидал все что угодно, но только не то, чтобы вошедшие заговорили по-английски.
— Не будьте занудой, милорд! — с чувством собственницы, обхватив красавца за талию, ответила Ольга. — Вы прекрасно знаете, что в последнее время я предпочитаю исключительно вашу постель! И разве это «мой» герой, а не «наш»? Да и потом, он был ранен, бедняжка. Этот ваш мужлан, Сайрус, чуть не покалечил его!
Красавец сделал неудачную попытку отстраниться и вздохнул:
— Голландцы все мужланы, моя дорогая, а Сайрус действительно бывает невыносим… Однако вы говорили, что он уже должен был прийти в себя… Что-то непохоже…
— Не переживайте, все, что я вам обещаю, я в отличие от некоторых выполняю…
Красавец поморщился:
— Олли, ты бываешь несносна! Ты тоже прекрасно знаешь, что деньги тебе будут доставлены. Не моя вина, что приходится сидеть в этой варварской стране, где даже банковская система находится на примитивном уровне.
— Я не о деньгах, Чарльз. Ты прекрасно знаешь, что деньги меня не интересуют. Я люблю тебя! Ты обещал, что я стану твоей женой. Я люблю тебя, Чарльз! Боже мой, как мне все здесь осточертело!
— Я тоже люблю тебя, Олли! И уверяю, что, как только мы закончим нашу миссию, ты станешь леди Уитворт. Потерпи немного! Сейчас прежде всего тебе надо связаться с сэром Найджелом, чтобы понять, что нам делать дальше…
При этом красавец небрежно кивнул в сторону затаившегося в перинах пленника.
И тут Дмитрия осенило. Частички пазла, над которыми он усиленно ломал голову последний час, вдруг будто сами собой встали на свои места. Занятия в академии, да и страсть Дмитрия к истории явно приносили свои плоды.
«Чарльз Уитворт! Посланник британского правительства при дворе Екатерины и затем Павла. А это, значит, Ольга Александровна Жеребцова. Его любовница и сестра самого Зубова! Вот тебе и Ленка-цветочница! Так это, значит, я спал с… Ни хрена себе!» — Дмитрию показалось, что еще чуть-чуть — и он сойдет с ума.
Тем временем Ольга, обиженно надув губки, плюхнулась с ногами на оттоманку. Пеньюар съехал в сторону, оголив ее красивые длинные ноги. Не в силах устоять перед открывшейся взору картиной, лорд Уитворт, вздохнув, присел у нее в ногах. Видимо, собираясь как-то успокоить свою строптивую герлфренд, он запустил руки под пеньюар. Ольга изогнулась и часто задышала. Но шпага, очевидно, мешала лорду, поэтому он, на секунду оторвавшись от своей соблазнительницы, одним движением снял ее с плеча и кинул перевязь на пол.
Дверь оставалась открыта, лорд с головой «утонул» в розовом облаке «испуганной нимфы», шпага лежала с ним рядом…
«Сейчас или никогда!» — решил про себя Дмитрий.
Он помнил, что права на ошибку у него нет.

Глава шестая
Следственный эксперимент

Наше время. Санкт-Петербург. Английская набережная 

Особняк, входная дверь которого оказалась в 1825 году временным порталом, стоял там, где ему и было положено, на Английской набережной. Несмотря на то что советские времена не очень благоприятно отразились на дворцовой архитектуре Петербурга, здание сохранилось.
Здесь уже вовсю кипела работа. Под предлогом срочных ремонтных работ строение было освобождено и оцеплено. До прибытия основных сил из Москвы, из главного управления ФСВ, детальным изучением всех дверных пролетов занималась бригада реставраторов из Эрмитажа под присмотром специалистов из Академии Времени. К тому времени, как к зданию подъехали Шуранова с Четырнадцатым, реставраторы готовились снимать «наслоения времени» в виде краски и штукатурки со всех подъездов дома. Приезд Четырнадцатого упростил задачу — он сразу указал на нужную дверь. В наше время это был дежурный вход со стороны переулка. Сохранилось и крыльцо с высокой первой ступенькой, которую обычно делали вровень с подножкой карет, чтобы ступать на крыльцо, не касаясь «бренной земной поверхности» и не пачкаясь в грязи и лошадином навозе. Несмотря на то что крыльцо было изрядно исковеркано за годы ремонтных надругательств и недавно выкрашено в грязно-розовый цвет, Четырнадцатый его сразу узнал.

Фотография на «рабочем столе» айфона Дмитрия сразу привлекла внимание Дарьи Валентиновны. Несмотря на отсутствие опыта в любовных делах — Дарье Валентиновне пока все еще было не до того, — молодой женщине, однако, сразу показалось странным, что мужчина, находясь в состоянии совершенно очевидной, всем известной влюбленности, так трепетно хранит образ своей бывшей возлюбленной. Житейского опыта Дарье Валентиновне, может, и не хватало, зато научного было в избытке. С точки зрения мужской психологии это было необычно. Могли быть, конечно, всякие отклонения и извращения, но Сорок первый, насколько она могла судить, был вполне нормальным, с допустимым количеством комплексов и вполне предсказуемым.
Наличие этой фотографии, причем одной, было той деталью, которую склонный к логическому анализу мозг Дарьи Валентиновны выделил сразу. Она проверила весь фотоальбом айфона Дмитрия. Фото блондинки более нигде не повторялось. Везде царила Марго. Не долго думая, прямо с борта самолета «подозрительная фотография» была переправлена в Центр. Когда самолет шел на посадку, то есть примерно через полчаса, у Дарьи Валентиновны уже был результат. «Прогнав» присланное ею фото блондинки через сравнительный анализ изображения с мегатоннами визуальной информации, заполонившей Интернет, суперкомпьютер ФСВ достаточно быстро выдал ответ.
Ответ поразил даже не умевшую удивляться Дарью Валентиновну. Четырнадцатый же как будто потерял на время дар речи.
По «заверениям» компьютера выходило, что лицевые характеристики блондинки с айфона Дмитрия были идентичны с изображением Ольги Александровны Жеребцовой на портрете работы французского художника Жан-Луи Вуаля, служившего придворным художником во времена правления Екатерины и Павла.
Чтобы установить, что среди владельцев особняка действительно одно время числилась Жеребцова, потребовались не минуты, а секунды. Моментально были подняты все архивы. Получалось, что Жеребцовы владели этим особняком довольно долгое время, с 1790-х по 1840-е годы, почти пятьдесят лет. Но сузить спектр поиска теперь уже труда не составляло. Хозяйка особняка, даже не догадываясь об этом, сама оставила довольно четкий указатель — свою фотографию. Сопоставив изображение Ольги Александровны с годом ее рождения, компьютер определил возраст озорной блондинки. На фотографии, которая была сохранена на «рабочем столе» айфона Дмитрия как волпейпер, Ольге Александровне Жеребцовой было двадцать два года.
Таким образом, ровно через два часа, после того как Шуранова и Четырнадцатый отъехали от большого серого здания на Большой Лубянке в Москве, Дарья Валентиновна уже знала, что год, в который вел загадочный временной портал, был 1792-й от Рождества Христова.
«Реставрационных» работ, однако, это не отменяло. Несмотря на то что местоположение Дмитрия на пространственно-временном континууме было выяснено, оставалось еще множество вопросов, на которые Дарья Валентиновна хотела бы получить ответы. Не последним из них был вопрос, который сейчас интересовал ее как ученого более всего. Как удалось создать стабильный временной портал с такими точными физическими характеристиками, что его смогли даже замаскировать под дверь дома? Чтобы найти хоть какую-то зацепку, которая могла бы привести ее к разгадке этой тайны, Дарья готова была разобрать этот особняк по кирпичику своими руками.
Другой вопрос, который волновал ее нисколько не меньше, — почему именно Сорок первый вызывал такой повышенный интерес у «противоборствующей стороны»? Что за тайна такая была с ним связана? Почему с момента его появления события с удивительным постоянством закручивались исключительно вокруг его персоны? Это становилось подозрительным.
Дарья мерно прохаживалась по оцепленному отрезку набережной перед особняком. Она переоделась еще в самолете. Кроссовки, джинсы и ветровка поверх футболки оказались очень кстати. Кроссовки были гораздо более удобней для хождения по разбитой петербургской мостовой, а куртка пригодилась потому, что к вечеру с залива подул довольно прохладный ветерок.
Глядя со стороны, трудно было предположить, что эта высокая, стройная, платиновая блондинка в джинсах в обтяжку — крупный ученый и руководитель отдела одной из самых засекреченных организаций страны. В каком-то смысле можно было сказать, что полковник Шуранова обитала в другом, совершенно особом измерении, невидимом для глаз простых смертных. Измерении, в котором понятия власти, силы и ответственности теряли свои общепринятые формы и границы и трансформировались в нечто новое, трудно постижимое и еще более трудно объяснимое.
Степень невидимого воздействия принимаемых ею решений на жизнь страны, степень доверия, которым она пользовалась у правительства, были беспрецедентны.

Марго с Синицыным стояли у крыльца, на котором Четырнадцатый в который уже раз демонстрировал в ролях, как Дмитрий вскрикнул, увидев хозяйку дома, как он зашатался, как Четырнадцатый, заподозрив неладное, сразу же рванулся к нему, и как Сайрус, опередив его, схватил Дмитрия в охапку и, ввалившись с ним в дом, захлопнул дверь перед самым носом агента.
— Я только одного не могу понять, почему вы, после того как… э-э-э… обезвредили Сайруса и выручили Диму, еще тогда, когда вы ехали в карете, не помогли ему просто вернуться обратно? — Этот вопрос уже давно крутился у Марго на языке.
— Как, Пять ноль, я вам разве не сказал? — начал было Четырнадцатый, но Марго прервала его:
— Послушайте, я вас только об одном прошу, оставьте эту вашу долбаную нумерацию для начальства! Хорошо? Зовите меня по имени… Пожалуйста…
— Я вам разве не сказал, Марго? — вздохнув, поправился Четырнадцатый. — Дело в том, что айфон Дмитрия… как бы это сказать…
— Да как есть, так и скажите. — Марго стали надоедать это общее бездействие и недосказанность, которую она чувствовала.
— Ну, рассинхронизировался, что ли…
— Что значит «рассинхронизировался»? С чем? Дайте мне его айфон!
Четырнадцатый сконфуженно протянул Марго айфон Дмитрия. Она хмуро взглянула на улыбающуюся Лену и с раздражением «перелистнула» страницу. Календарь с выставленной датой — 13 декабря 1825 года — призывно пульсировал длинной зеленой кнопкой тачскрина «Перейти».
«Нажать на кнопку, очутиться здесь тогда, когда эта дверь была порталом, шагнуть в то время, в которое похитили Диму, и… со всеми разобраться!» — мелькнула вдруг у нее шальная мысль.
Тем временем на помощь Четырнадцатому пришел Синицын:
— По нашим данным, Маргош, айфон Дмитрия то ли заразился каким-то вирусом, то ли был заражен специально… Но это сейчас даже не важно. Важно то, что на данный момент транспортер имеет ограниченное число временных переходов. И никто не знает, когда этот лимит иссякнет.
— Борис Борисович, вы забыли еще добавить, что транспортер имеет некое подобие трансмиттера, который передает информацию о своем местонахождении контрагенту. Именно таким образом, скорее всего, Дмитрий и был обнаружен…
Марго вновь, теперь уже с некоторой неприязнью, взглянула на айфон.
— И что же будет, если им воспользоваться?..
Четырнадцатый вздохнул и почесал затылок, как бы раздумывая, стоит ли говорить. В конце концов он решился:
— Может, и ничего. То есть он просто откажется работать, откажется выполнять свою функцию, превратившись в простой смартфон. И хорошо, если это произойдет в начале запланированного перехода… А если он откажет «по дороге обратно»?
Марго поежилась от одной только мысли, что в прошлом можно остаться навсегда. Причем без какой-либо надежды на возвращение.
— Но это еще полбеды, — мрачно продолжал Четырнадцатый. — Вы что-нибудь слышали о подпространстве?
Марго лишь молча кивнула в ответ.
— Так вот, хуже всего — что можно зависнуть в подпространстве… Навсегда… Поэтому я и предостерег вашего… Диму…
Марго с симпатией взглянула на этого, в общем-то, очень милого молодого человека. Ей импонировало его трепетное отношение к Дмитрию. Она видела и чувствовала открытость намерений Четырнадцатого. Осознавала, что его действия, насколько он мог себе это позволить, были направлены на то, чтобы им помочь. Не говоря уж о том, что в нескольких случаях, как это теперь выяснилось, он им явно спас жизнь. А уж за слова «вашего Диму» она вообще была готова ему все простить.
Марго вдруг взяла его за руку.
— Спасибо вам, Четырнадцатый! Спасибо за все, — произнесла она, с чувством тряхнув его крепкую ладонь, — но все же… Вы ведь могли тогда воспользоваться вашим айфоном? Зачем надо было куда-то ехать?.. Ведь положение после нападения Сайруса и так было критическим. Извините меня, но по всем инструкциям вы уже тогда должны были «свернуть» миссию и, вернувшись, срочно отрапортовать о возникших осложнениях! Почему вы этого не сделали, Четырнадцатый?
Марго говорила мягко. Она старалась, чтобы в ее голосе не было укоризны. Ей казалось, что она не вправе делать замечания «старшему по званию». В то же время ей было бесконечно жаль Дмитрия. Сердце ее обливалось кровью от переживаний за него.
Четырнадцатый молчал, как первоклассник, потупив глаза. Более сказать ему было нечего. Из того, что он мог сказать.
— Потому что в создавшейся ситуации Четырнадцатый поступил единственно верным образом, — раздался вдруг звонкий женский голос.
Все обернулись. Дарья Валентиновна, отдав по пути какие-то распоряжения реставрационной бригаде, не спеша подходила к ним.
— Потому что нужно было непременно узнать, почему Сорок первого везли именно по этому адресу. Потому что фотография на его айфоне принадлежит не какой-то там «бывшей девушке Лене», а Ольге Александровне Жеребцовой, родной сестре Платона Зубова, одной из прекраснейших и влиятельнейших женщин той эпохи. И наконец, потому что этот дом, дверь которого в тысяча восемьсот двадцать пятом году была временным порталом, принадлежал в то время именно ей! Так что осталось выяснить — их встреча была спонтанной или… запланированной.
Марго побледнела. Рот ее перекосила гримаса боли. В голове гулким эхом отдавались слова Шурановой — «бывшая девушка», «красивейшая женщина», «ее дом», «везли по этому адресу», которые складывались в предложения, наполненные совершенно иным, новым смыслом. Марго потупила глаза, чтобы не выдать ту бурю чувств, которые ею вдруг овладели. Взор ее упал на айфон Дмитрия, который она все еще держала в руке. Длинная зеленая кнопка «Перейти» все также призывно пульсировала, завораживая и гипнотизируя.
«Ну что ж, сейчас мы все и выясним…»
Закрыв глаза, Марго нажала на кнопку айфона.

Глава седьмая
Подпространство

Вне времени. Дворец лорда Протектора 

Как обычно при пространственно-временном переходе, Марго зажмурилась. Это происходило с ней всякий раз инстинктивно, как с пловцом, ныряющим в воду. Через мгновение она открывала глаза в надежде увидеть то, что называлось «коридором», но, как правило, ее встречала уже другая реальность. Лишь изредка то ли сполохи, то ли какие-то остаточные образы, рожденные игрой воображения, чудились ей, но и это длилось считаные доли секунды. Временной переход совершался в полном смысле этого слова в мгновение ока. Но в этот раз все было по-другому.
Когда Марго открыла глаза, она не увидела ничего. Марго как будто «парила»… в воде. Не в невесомости, а именно в какой-то субстанции, по плотности напоминающей воду, давление которой на свое тело она ощущала. Правда, давление это оказалось обманчивым. Марго сделала несколько движений руками и ногами, которые обычно совершает пловец, чтобы, «оттолкнувшись» от воды, придать себе некое ускорение и всплыть, но это не дало никаких результатов.
Именно в этот момент ее окатила первая волна липкого, удушающего страха.
Она открыла рот и поняла, что может дышать, но как будто бы через плотную простыню. Более того, еще через секунду она сообразила, что отнюдь не задерживала дыхание, как ей это в начале показалось, а наоборот, открыв рот, пыталась вздохнуть, и это у нее не получалось…
Сердце бешено колотилось в груди. Страх, который ощутила Марго, был ни с чем не сравним. Он был какой-то всеохватывающий, первородный, животный, рождающийся на тех уровнях подсознания, которые уже не контролируются волей человека. Казалось, что страх стал самим ее существом и был той субстанцией, в которой она «купалась».
Чтобы придать хоть какой-то смысл своему остановившемуся существованию, Марго отчаянно «забарахталась», изо всех сил заработав руками и ногами. Однако это абсолютно ни к чему не привело и лишь только вызвало новую волну неконтролируемого, панического страха.
Затем она увидела…
Вначале это была лишь точка на периферии ее бесполезного теперь зрения, которая стала вдруг расти, сначала до размера горошины, потом сливы и затем до апельсина. Бледно-голубой апельсин…
Волосы на голове у Марго зашевелились от ужаса…
«Это же Земля!.. О господи! А я-то где тогда?..» Как бы в ответ на ее безмолвный вопрос апельсин-земля вдруг скакнул до размеров гигантского, ослепительно сияющего огненного шара, закрывшего все поле видимости, и в следующий момент Марго почувствовала, как она со все возрастающей скоростью стала валиться в слепящую бледно-голубую бездну…
Она закричала…
Точнее, тело ее, из последних сил хватаясь за привычные реалии, сделало череду привычных движений, чтобы зайтись в крике, — мышцы живота и горла напряглись, вены на шее налились стремящимся наружу воплем, рот открылся, и Марго зашлась в протяжном, беззвучном и безнадежном «А-а-а-а!..».

— Пора, Мастер! — слегка охрипшим от волнения голосом произнес Найджел.
Лорд Протектор, сидевший рядом с ним, ничего не ответил. Он, так же, как и Найджел, впился глазами в изображение, которое транслировал параболический экран монитора суперкомпьютера. На нем, зависнув в безжизненной пустоте подпространства, парила Марго. Точнее, экран монитора показывал лишь красно-желтый контур человеческой фигуры, характерный для инфракрасного изображения. Из-за отсутствия в подпространстве какого-либо источника света тепловое излучение, передаваемое телом, было единственным, что мог зафиксировать и трансформировать в понятный для человеческого восприятия образ «Эй Ай». Помимо застывшей в положении зародыша человеческой фигуры, которую транслировал параболический монитор, создавая эффект объемного изображения, на экране в верхней правой части светились цифры, которые менялись, передавая дополнительную информацию. В то время как лорд Протектор завороженно глядел на переливающийся красно-желтым цветом гигантский человеческий эмбрион, мерцающий от него на расстоянии вытянутой руки, Найджел был сосредоточен на информации, которую он получал в виде голографического изображения как прямо перед собой, так и на экране айфона, который он использовал как средство коммуникации с компьютером.
— Температура тела дошла до критической, милорд. Еще чуть-чуть и… — Найджел красноречиво замолчал.
В ответ лорд Протектор глубоко вздохнул и откинулся в кресле.
— Каждый раз, когда смотрю на эту картину, Найджел, я не могу оторваться. Как удивительно и восхитительно мироздание! Ведь это же надо, чтобы переход между мирами был практически идентичен процессу человеческого рождения! Вы только посмотрите, Найджел, объект принимает положение эмбриона! Это просто потрясающе! Не кажется ли вам?
— М-м-м… на мой взгляд, здесь нет ничего удивительного, милорд. Человек, оказываясь в состоянии невесомости, в полном мраке, с температурой, близкой к нулю, принимает это положение совершенно инстинктивно, чтобы максимально сохранить тепло своего тела…
— Ах, Найджел, вы неисправимый научный сухарь! Ну неужели вы не находите удивительную тождественность перехода по вортексу временного портала с рождением или смертью?! В обоих случаях — тоннель, ведущий в неизвестность и вселяющий абсолютный ужас! В обоих случаях — манящий, волнующий, спасительный свет в конце его. И там и там — новый неизведанный мир, в который мы выпадаем с обнуленным сознанием! Мне кажется, это все неслучайно, Найджел. Вселенная любит загадывать загадки, но более всего, уверяю вас, она любит сама же и давать на них ответы, подсовывая их порой нам прямо под нос.
— Ну, в случае временного перехода сознание хрононавта все же не совсем обнуленное…
— Да я понимаю! — раздраженно отмахнулся от Найджела лорд Протектор. — Но и вы поймите, наконец, что это всего лишь образ! Да, конечно, мы выходим из портала в своем уме, слава Создателю, и с тем же багажом знаний. Но насколько они применимы, Найджел, в новой обстановке? Неужели вы не видите сходства?!
— Милорд, вы, как всегда, правы. Но… если мы не начнем действовать немедленно, мы потеряем… э-э-э… объект навсегда! Ее состояние уже близко к коматозу…
Словно в доказательство своих слов, Найджел поднес к глазам лорда Протектора экран айфона, на который тот даже не взглянул. С глубоким вздохом, как будто заставляя себя оторваться от чего-то чрезвычайно интересного, он поднялся с кресла.
— Ну что ж, значит, пора… Выходной портал готов, Найджел? — не глядя на своего помощника, коротко спросил лорд Протектор.
— Так точно, Мастер, — тоже поднимаясь, ответил Найджел.
— Тогда заканчивайте ее переход, да и нам пора встретиться с нашим героем. Сайрус! — не поворачивая головы, позвал лорд Протектор.
Из полумрака залы выступила знакомая фигура в балахоне с накинутым на голову капюшоном.
— Вы тоже отправляетесь с нами. Я думаю, вам предстоит приятная встреча со старой знакомой, — ухмыльнулся лорд Протектор.
Сайрус вместо ответа лишь молча скинул свой плащ и встал рядом с Найджелом. Глаза его мрачно блеснули в полумраке. Найджел нажал кнопку на своем айфоне. Портал временного перехода послушно открылся прямо перед ними, клубясь серой газообразной массой. Троица одновременно шагнула внутрь голубого сияющего контура, поочередно скрываясь в клубящемся тумане, после чего сверкающие очертания портала сжались до размеров ярко-голубой, почти белой точки, которая через мгновение, прощально мигнув, погасла.
В зале более никого не было. Только в воздухе остался отчетливый запах озона.

Глава восьмая
Право на ошибку

1792 год. Санкт-Петербург 

Сердце Дмитрия бешено колотилось. Он понимал, что у него есть только одна попытка. При этом вскочить с перины было не так-то просто. И все же он решился. Сделав три бесшумных выдоха, Дмитрий, как развернувшаяся пружина, скатился на пол, прямо под ноги опешившим любовникам, одним движением схватил оставленную лордом шпагу и, вскочив на ноги и не обращая внимания на тянувшуюся за ним простыню, что было силы огрел лорда тяжелой золотой гардой по темечку. Лорд обмяк между Ольгиных ног, придавив ее своим телом.
Расчет на внезапность полностью оправдал себя. Все произошло в считаные секунды. Ольга вскрикнула, но ей в горло уже уперлось острие шпаги.
— Митя! Что ты делаешь! Мне больно!
— Очень сожалею… Ольга Александровна… но не я был инициатором нашей встречи! Поэтому пришлось… — тяжело дыша от волнения, хрипло ответил Дмитрий.
Что делать дальше, он не особо понимал. Ольга, замерев, во все глаза смотрела на Дмитрия.
— Встать… — сказал Дмитрий. То ли от волнения, то ли от долгого молчания голос его был сиплый и от этого еще более угрожающий.
Ольга выбралась из-под застывшего в беспамятстве лорда, оставляя под ним заодно и свой пеньюар. Выпрямившись, она встала перед Дмитрием абсолютно нагая и уставилась на него своими бесстыжими серо-голубыми глазами. Несмотря на всю несуразность ситуации, Дмитрий вдруг ощутил почти непреодолимое желание покрыть эту кобылицу, причем так же грубо, как тот кентавр на картине. Ольга, казалось, прочитала в его глазах то, что творилось у него в душе. Взгляд ее опустился вниз…
«Черт!» — Дмитрий совсем забыл, что он стоял перед ней в одной рубахе, которая теперь предательски задралась.
— Ого! — Ольга томно облизала губы. — Я смотрю, победитель готов овладеть своей пленницей… — И не обращая никакого внимания на дрожащий конец выставленной вперед шпаги, бросилась Дмитрию на шею.

«Боже, что это со мной?» — Дмитрий с какой-то бешеной яростью вбивал себя в стонущую, сотрясаемую оргазмом Ольгу.
— Митенька, милый, я так стосковалась по тебе! — горячо дышала она ему в ухо.
Дмитрий не открывал глаз. Он боялся встретиться взглядом с ее потемневшими от страсти глазами. Боялся, что она прочтет в его взгляде то неимоверное чувство плотского наслаждения и восторга, которое он сейчас испытывал и от которого был не в силах отказаться. Задрав вверх ее ноги, сдавив ее податливое, голодное до его ласк тело, он жадно мял ее колышущиеся от бешеного ритма их постельной «скачки» груди и остервенело вбивал себя все дальше и дальше, вперед, вперед. Ольга, стиснув его ногами, казалось, тоже впала в бешенство и в свою очередь что было силы отрывистыми движениями могучих бедер подавала ему навстречу свое истекающее желанием лоно. Утонув в подушках, они как будто рвали друг друга на части, хрипя и рыча от какого-то нечеловеческого наслаждения.
Сколько это продолжалось, Дмитрий не знал. Он провалился куда-то, в какое-то душное и неимоверно сладкое безвременье. Изможденный и обессиленный, Дмитрий потерял счет того, сколько раз он кончил, ни на секунду не замедляя бешеного ритма этой сумасшедшей скачки за наслаждением.
«Так не бывает… Это не правильно… Да что это со мной, в конце-то концов! Опоили, наверное, чем-то, сволочи… Марго, девочка моя, прости!»
Как волшебное слово, как какой-то загово́р, имя Марго заставило Дмитрия вынырнуть из глубин его безумства. Он сбился с ритма. Ольга, расценив это как приглашение к смене позы, послушно и проворно перевернулась под ним и подставила ему свой круглый зад. Но Дмитрий, пряча неизвестно откуда навернувшиеся на глаза слезы, вдруг рухнул с ней рядом и зарылся лицом в подушки.
— Девочка моя, Марго, прости меня… — шептал Дмитрий, не решаясь открыть глаза, рыдания сотрясали его тело. Спертый воздух, наполненный ароматом Ольгиных духов вперемешку с запахом их секса, вдруг опять показался Дмитрию невыносимым. На мгновение ему почудилось, что это все на самом деле необыкновенно живой эротический сон.
«Марго, девочка моя, спаси меня!» Дмитрий так отчаянно желал, чтобы все происходящее оказалось всего лишь сном, чтобы Марго как ни в чем не бывало позвала бы его и, дотронувшись до плеча, вырвала, наконец, из объятий замучившего его кошмара, что некоторое время он никак не реагировал на ее голос. Казалось, что ему это чудится…
— Дима…
Прошло бесконечное мгновение, прежде чем он понял, что не ослышался. Дмитрий рванулся и сел в кровати.
Посередине будуара в компании двух незнакомых мужчин и Сайруса стояла его Марго. Она была все в тех же коротких шортах и топе на узких бретельках, в каких он видел ее в кафе на набережной Мойки. Она была так невыразимо прекрасна, что у Дмитрия защемило сердце. Вот только выражение ее лица было для него совершенно новым. Отрешенным взором Марго смотрела чуть в сторону от кровати, на которой в пене взбитых простыней застыли Дмитрий и Ольга, как будто не решаясь поднять на них глаза. Рот ее перекосила гримаса боли. Из губы, которую она закусила, по-видимому, даже не замечая этого, сочилась кровь.
В воздухе стоял хорошо знакомый запах озона, который обычно сопровождает возникновение вортекса пространственно-временного портала. Как бы в подтверждение этого контуры вновь прибывших еще какие-то доли секунды светились голубоватым сиянием.
Дмитрий отупело глядел на Марго. Во внезапно ставшем очень тесном и неуютном будуаре повисла пауза. Несмотря на победный блеск в глазах представительного мужчины, который, вне всякого сомнения, был главным среди вновь прибывших, даже он отвел глаза в сторону от того апофеоза разврата, какой представляла собой кровать Ольги. Стоявший рядом с ним господин откровенно покраснел. Только Сайруса, казалось, совсем не занимала эта сцена «бурной любви». Он буквально пожирал глазами стоявшую перед ним Марго.
Марго пошатывалась, нелепо открывая и закрывая рот, как будто ей не хватало воздуха. Она как-то вся съежилась, обняв себя дрожащими руками за плечи. Дмитрий вдруг заметил, что она необычайно бледна. И тем не менее он, как зачарованный, боялся пошевелиться. Ему казалось, что если он сделает хоть одно движение, его сердце разорвется на куски.
Всеобщее замешательство нарушил вначале стон, а затем отчетливые проклятия, произнесенные на чистом английском языке, которые вдруг раздались из-за стоявшей у кровати кушетки. Через секунду показался изрядно помятый лорд Чарльз.
— Это что, к чертям, здесь происходит?!
Лорд Уитворт покачивался из стороны в сторону. Одной рукой он держался за голову в том месте, куда на нее опустилась тяжелая гарда шпаги, другой схватился за одну из деревянных пилястр, поддерживающих балдахин кровати. Он обвел хмурым и еще довольно мутным взглядом присутствующих, которые тоже еще не совсем пришли в себя от ситуации, в которой они застали Дмитрия и Ольгу, и громко икнул.
— Мой бог, милорд! — наконец воскликнул «старший» группы. — Что с вами?!
Но англичанин ничего не ответил. Задержав на мгновение взгляд на Марго, лорд, держась за стенку, молча вышел из комнаты.
В этот момент все разом пришло в движение. Силы оставили Марго, и она неминуемо упала бы на пол, если бы не Сайрус, не сводивший с нее глаз, который схватил девушку в охапку и устремился с ней прочь из комнаты. Два джентльмена тоже последовали к двери. Первый, молчаливый, бросился вслед за удалявшимся Сайрусом, в то время как второй, главный, обернулся и с несколько циничной усмешкой произнес:
— Великолепнейшая Ольга Александровна, я, как всегда, восхищен вашими… э-э-э… способностями! Ни в коей мере не желая вам мешать, я тем не менее вынужден покорнейше просить вас, когда вы кончите, — представительный очкарик опять тонко усмехнулся, по всей видимости, от явной двусмысленности своих слов, — не сочтите за труд присоединиться к нам вместе с вашим гостем. Мне бы очень хотелось познакомиться с ним поближе. Я смотрю, за те несколько месяцев, которые прошли с момента вашей последней встречи, вы успели изрядно стосковаться друг по другу! Ну что ж, я понимаю, дело молодое… Да вы не краснейте так… э-э-э… Дмитрий Сергеевич! Я думаю, что в мире не существует мужчины, который на вашем месте поступил бы иначе!
И еще раз широко усмехнувшись и победно блеснув золотой оправой очков, вальяжный джентльмен вышел из комнаты, демонстративно-вежливо притворив за собой дверь.
— Наконец-то! Фу, как они мне все надоели! — Ольга первая пришла в себя.
Вспорхнув с кровати, она подбежала к некоему подобию рупора, торчавшему из стены, и крикнула в него:
— Селифан, шампанского! Фу, жарко! Мы с тобой сейчас, Митенька…
Но она не договорила. Когда Ольга повернулась к Дмитрию, в переносицу ей уткнулось острие шпаги. На этот раз оно было неподвижно, как нависшая смерть. Лицо Дмитрия, побелевшее от еле сдерживаемого гнева, тоже ничего хорошего не предвещало. Но не это заставило Ольгу застыть на месте, а перекосившая его рот гримаса презрения.

Часть седьмая
Колесо судьбы

И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет.

А. С. Пушкин

Глава первая
Случай на дороге

1792 год. Земля Гессен, Германия. Населенный пункт 
не установлен 

Бывают встречи, как правило, случайные и не запланированные, которые остаются потом в памяти на долгие годы. Они живут в нас своей, казалось бы, совершенно отдельной жизнью, параллельно сосуществуя с вяло текущими событиями повседневного бытия. При этом, ненавязчиво напоминая о всей тщетности наших стараний перед лицом Провидения, которое только одно и способно влиять на события нашей жизни. Причем иногда так стремительно, что нашим несовершенным чувствам, которыми наделила нас мать-природа, подчас бывает за этим трудно уследить, не то что угнаться.
Примерно так рассуждал бедный студент Вюрцбургского университета Георг Антон Алоизиус Шеффер, стоя посреди постоялого двора в глухой немецкой деревушке. Названия деревушка не имела, да и попала-то она на карту Европы лишь только потому, что удачно и своевременно расположилась в непосредственной близости от важной дороги, связывающей гессенские Дармштадт и Франкфурт с прусским Берлином и, далее, с морскими воротами германских княжеств — Штеттином.
«Вот он — перст Судьбы! — говорил себе наблюдательный Алоизий, как любила называть его матушка. — Ведь дорога с таким же успехом могла пройти через любую другую деревушку, и тогда этой суждено было бы почить в пучине безвестности. Но нет! Судьба направила дорогу именно сюда, как затем и мой путь. И все это для того, чтобы я на всю оставшуюся жизнь познал в ней свое предназначение!»
Патетическое настроение юного Алоизия было легко объяснимо. Ибо в тот еще довольно ранний зимний вечер, когда звезды еще только начали проступать на фиолетовом небе, а окна домов за закрытыми на ночь ставнями уже осветились уютным вечерним светом, Алоизий встретил ангела.
По крайней мере, так ему вначале показалось. Да и встречей в полном смысле этого слова это назвать было нельзя. К «ангелу» Алоизия доставили, причем в довольно грубой форме. Но он забыл о том в ту же секунду, как только увидел лицо этого божественного создания.
Надо отдать ему должное — даже в этот священный и полный мистического смысла момент Алоизий успел мысленно воздать благодарственную молитву своей матушке. Именно она настояла в свое время на том, чтобы он поступил на медицинский факультет университета. Сам Алоизий предпочитал естественные науки, не без основания полагая, что именно это позволит ему в будущем путешествовать по далеким морям, посещая неизведанные земли и страны. Однако решив, что медицина в какой-то мере есть тоже часть естественных наук, и уступив, таким образом, настояниям матушки, он записался на медицинский факультет. И как показали события этого дня, не просчитался. Ибо в поворотный в его судьбе вечер именно его медицинские познания оказались востребованными.

В тот день он возвращался к себе в альма-матер. Погостив у матушки около недели и поправив, насколько он мог, ее драгоценное здоровье, юный Алоизий, пользуясь единственно доступным ему средством передвижения, а именно — собственными ногами, бодро шагал по дороге. Подгоняемый легким морозцем, он не собирался останавливаться даже на ночлег. Во-первых, в целях экономии вечно ограниченных средств, а во-вторых — и это было основной причиной — Алоизий собирался завершить «Стансы к прекрасному лику» — поэму, или, лучше сказать, роман в стихах, над которым он тайно трудился вот уже целую неделю. А ведь ничто не может помочь лучше в сочинении стихов, чем размеренный шаг! Исходя из этих соображений, а также используя данную ему от природы выносливость, Алоизий со всей самоуверенностью молодости решил продолжать свой марш, чтобы уже к обеду следующего дня достичь предместий вольного города Вюрцбурга.
Пусть не удивляет вас тот факт, что студент-медик занимался стихотворчеством. В 1792 году умами германской молодежи, как и всей Европы, владел Поэт. И то воздействие, какое оказывал он тогда на юные умы своим сентиментальным романом, невозможно ни представить, ни оценить! Одни молодые люди, узнавая в романе себя, кончали жизнь самоубийством. Другие отправлялись на поиски своих Шарлотт Буфф, которые могли бы стать предметом их платонической страсти и безответной любови. Что тоже, в свою очередь, позволило бы им свести счеты с жизнью. Это были очень тревожные времена для Европы! Вечно всем недовольная и протестующая молодежь вымирала тогда в огромных количествах. И этот сентиментальный роман был во многом тому причиной.
Неудивительно, что в некоторых «просвещенных» странах — там, где правительства все еще заботились о благополучии своих граждан, не очень доверяя им в том, что они смогут сами разобраться, что есть хорошо, а что плохо, — роман этот был даже запрещен как опаснейший для неустоявшихся молодых умов.
Но к счастью, не таков был наш герой и не так просто было сбить его с панталыку. Алоизий был более тверд в своем сердце, да и у Судьбы на него были совершенно иные планы. И хотя написание «Стансов» время от времени вызывало слезоточивые спазмы, а сердце сжималось от жалости к герою, прообразом которого, естественно, являлся сам Алоизий, кончать жизнь самоубийством он не собирался. Скорее всего, здесь брала верх его вторая сущность — природного натуралиста. Человека, безмерно любящего жизнь во всех ее проявлениях.

В тот момент, когда молодой человек принял решение не останавливаться на ночлег, а так и продолжать свой марш, из придорожных кустов на дорогу как ошпаренный вылетел заяц. Ничего особенного в самом этом факте, конечно, не было. За исключением того, что Алоизий вдруг вспомнил, что он ужасно голоден, а также, следуя своей природной сообразительности и наблюдательности, смекнул, что зайца, скорее всего, что-то спугнуло. Молодой человек остановился и решил углубиться в лес, чтобы выяснить причину столь несуразного поведения косого. Было еще достаточно светло, и Алоизий быстро обнаружил на замерзшей, слегка припорошенной снегом почве волчьи следы.
Это меняло дело. Шагать по ночной дороге, пусть и удобно освещенной полной луной, осознавая, что за тобой где-то в придорожных кустах крадется волк, а может, и целая стая, было, мягко говоря, неразумно. Поступать неразумно Алоизий не любил и поэтому, приготовив один из подаренных ему матушкой серебряных шиллингов и под радостное бурчание голодного желудка, он свернул в сторону постоялого двора, который, уютно расположившись в старинном замке, или, точнее, в том, что от него осталось, казалось, так и манил одинокого путника.
Именно так романтически настроенный юноша решил именовать про себя здоровенный каменный амбар, приросший к остаткам полуразрушенной крепостной стены, который предприимчивый новый хозяин переделал в постоялый двор. По странному стечению обстоятельств единственно уцелевшими и почти не тронутыми в изрядно потрепанном временем замке оказались ворота.
«По-видимому, в древние времена коварный враг предпочитал ломиться со своими требушетами и таранами сквозь крепостные стены», — заметил про себя склонный к логическим умозаключениям Алоизий.
Отдельную комнату он брать не стал, справедливо решив, что прекрасно выспится на лавке в общей обеденной зале, где источал такое благостное тепло огонь от очага, на котором кухарка с помощницами безостановочно что-то готовили постояльцам. Камин и горячая гороховая каша быстро сделали свое дело, и разомлевший Алоизий уже сонно жмурился на сполохи пламени под чугунным котлом, когда и случилось то событие, которое перевернуло всю его последующую жизнь.

* * *

Как и полагалось всякому знаменательному событию, явилось оно Алоизию в грохоте колесниц и блеске факелов! Огни откидывали на крепостные стены пляшущие тени от вдруг заполонивших двор всадников.
Конечно, уснувшая было деревенька тут же пришла в движение. Захлопали ставни, залаяли собаки. Слуги сорвались с места и кинулась принимать поводья и стремена спешивающихся путников в надежде заработать лишний пфенниг. Вскочил со своей лавки и Алоизий и вместе с немногочисленными обитателями обеденной залы бросился к замерзшим окнам.
То, что открылось его взору, заставило сильнее забиться сердце. Он замер, припав к заиндевевшему стеклу в предвкушении чего-то особенного, которое непременно должно было с ним случиться в эту волшебную ночь.
В центре внимания всего переполоха находилась большая дорожная карета. Пока здоровенные кавалергарды расчищали двор от чрезмерно любопытных постояльцев, четверо гвардейцев что-то бережно вынимали из кареты. Несомненно, это было, скорее, не «что-то», а «кто-то». Однако разглядеть получше предмет столь бережного обращения не было никакой возможности, сколько Алоизий ни дышал на замерзшее стекло. Но то, что это была особа благородная, можно было судить по тем дорогим мехам, в которых она утопала. Ну и еще по тому почтению окружающих, которое она вызывала. Да и карета, обитая черным бархатом с серебряной оторочкой, запряженная в шестерку здоровенных меринов, украшенных плюмажами из белых страусовых перьев, выглядела внушительно. На ее дверце красовался прошитый серебряной вязью замысловатый герб.
Дальнейшее развитие событий не позволило поэту-медику углубиться в геральдику, дабы определить, к какому из многочисленных германских княжеских дворов принадлежала эта чудо-карета. Грохнула входная дверь, и на пороге, бряцая шпорами и палашами, возникли три кирасира. На касках и на начищенных до блеска панцирях отблески каминного пламени выхватили все тот же кот дезарм. 
Дальнейшее произошло в считаные секунды. Кинувшемуся навстречу хозяину капрал рявкнул в лицо один-единственный вопрос, который заставил всю кровь в тщедушном теле Алоизия прилить к лицу:
— Доктор есть?
Хозяин оторопело оглянулся на Алоизия, который всего час назад, немного привирая для важности, представился ему врачом.
— Герр доктор… — начал неуверенно мямлить хозяин, но договорить ему не дали. Два стража, ни слова не говоря, подхватили Алоизия под руки и не то повели, не то понесли несчастного студента навстречу его Судьбе.

Самая просторная комната гостиницы, которую хозяин держал для особо важных персон, была уже освобождена. Хозяйских «особо важных» постояльцев мягко попросили переместиться в другие покои. Когда капрал с дрожащим Алоизием приблизился к дверям, охрана взяла на караул и посторонилась. Капрал втолкнул студента в помещение и осторожно прикрыл за ним дверь.
Привыкнув к полумраку, Алоизий различил два силуэта. На кровати, прямо на раскинутых шубах, лежала, жалобно всхлипывая, девушка, над ней склонилась, по-видимому, прислуга.
На стук двери женщина распрямилась и обернулась. Алоизий невольно присел в полупоклоне. Нет, это была не служанка. На Алоизия смотрела явно благородная дама, от которой исходила уверенность человека, привыкшего повелевать. Женщина была красива. Алоизий облизал вдруг пересохшие губы и присел еще ниже.
— Вы доктор? — спросила женщина с волнением. Голос у нее был грудной и тоже очень красивый.
Не дожидаясь ответа, она сделала шаг в сторону, будто приглашая Алоизия к постели больной, и произнесла:
— Посмотрите мою дочь, она повредила ногу. Но нам непременно надо продолжать дорогу. Это чрезвычайно важно! Ради бога, помогите, доктор!
Завороженный голосом, в котором слышались одновременно и приказ, и мольба, Алоизий шагнул к кровати и… чуть не потерял сознание. Ибо на кровати во всю свою красу лежало само Совершенство!
Простим несчастному студенту его слабость. В ту минуту он и не подозревал, что действительно смотрел на одно из самых очаровательных созданий Европы того времени.
Девушка лежала с закрытыми глазами. Длинные ресницы пушистой темной бахромой откидывали причудливые тени на белоснежные щеки красавицы. Невиданного очарования лицо обрамляли золотые локоны, пышной копной рассыпавшиеся по подушке. Длинная шея так и манила последовать взглядом за ее призывным изгибом. Грудь, сдавленная корсетом, вздымалась двумя наливными яблочками. При этом лиф был наполовину расстегнут, чтобы облегчить дыхание больной, что завершало картину, превращая ее в шедевр.
В ушах у Алоизия застучала кровь. Он еле услышал себя, задающего вопрос:
— Что случилось? — Алоизий поразился, как чуждо звучал его голос.
— О, герр доктор, — запричитала мать, — моя несчастная дочь сегодня днем, чтобы согреться, пересела из кареты на лошадь, а та поскользнулась, и она упала!
— Кто, лошадь? — сквозь шум водопада в своих ушах Алоизий еле расслышал свой собственный вопрос.
— Да нет, герр доктор, моя несчастная дочь! — воскликнула, ломая руки, дама. — Она повредила ногу, и теперь мы не можем продолжать путешествие, а нам это необходимо! О, сделайте что-нибудь!
— Ра-а-сстегните корсет… — поразил самого себя своей просьбой застенчивый Алоизий. — Мне надо осмотреть п-п-поврежденную ногу…
Конечно, в этой фразе не было никакой медицинской логики, но несчастная мать домыслила все за Алоизия. Матери, знаете ли, в минуты, когда их чадам что-то угрожает, становятся на удивление сообразительными. Даже не обратив на этот алогизм ни малейшего внимания, дама, расстегнув лиф, быстро задрала юбки дочери, обнажив ее прелестные ножки.
То, что происходило дальше, Алоизий помнил с трудом. Ибо в какой-то момент девушка пришла в себя и открыла глаза… На Алоизия в придачу к уже случившемуся потрясению уставились два бездонных «синих колодца».
«О мой Бог! Воистину велика Твоя власть над природой, если Тебе подвластно создание такого Совершенства!» — шептал потрясенный до глубины своей пылкой юношеской души вспотевший студент-медик.
Как вы уже поняли, свою первую медицинскую помощь Алоизию пришлось оказывать в состоянии серьезного нервного перевозбуждения. Ему еще никогда не приходилось касаться девичьих ног, особенно выше колена, да еще с внутренней стороны бедра. И каких ног! Фарфоровая белизна прохладной бархатной кожи навсегда запечатлелась в памяти Алоизия.
Слава Всевышнему, никакого серьезного повреждения не было. Обычный вывих колена. И тем не менее, как он помог тогда этому небесному созданию, Алоизий, повторюсь, помнил плохо. Но, по-видимому, как-то помог, и даже, наверное, успешно. Так как он обнаружил потом, что серебряные шиллинги в его кармане значительно приумножились. Он вправил колено и растер небольшую опухоль матушкиной мазью, которую он всегда брал с собой в дорогу. Было очевидно, что девушке становилось лучше. В связи с чем и его роль лекаря неудержимо приближалась к своему завершению.
«Я не перенесу этой разлуки!» — уже заранее всхлипывал про себя несчастный студент.
И вот он наступил, миг прощания…
Несмотря на потрясение, Алоизий тем не менее ощущал себя в те мгновения счастливейшим человеком на свете! Ведь именно ему было даровано право созерцания божественного совершенства. Правда, с другой стороны, он осознавал, что одновременно становился и самым несчастным существом на свете! Ибо никогда уже не забыть ему этих прекрасных глаз, разлука с которыми была предрешена уже в самый первый момент этой встречи! В его мозгу даже шевельнулась шальная мысль, по-видимому, занесенная поэтом Гёте: «Вот теперь, встретив свою Шарлотту, он может спокойно умирать!»
Но слава богу, молодость и врожденный оптимизм Алоизия вовремя спохватились.
«Нет! Зачем же умирать? Умирать, не обессмертив подвигами имени своей Дамы? Что может быть бездарнее! Нет-нет, я последую за тобой, любовь моя! Хоть на край света! Я прославлю твоё имя величайшими подвигами, которые совершу в твою честь, моя богиня… Имя! Я забыл узнать ее имя!» И Алоизий кинулся за вновь усаживающейся в карету красавицей.
— Я запомню ваше имя, герр Шеффер… А вы запомните мое — Луиза… Хотя, впрочем, совсем скоро мне предстоит стать… Елизаветой!
Вновь завернутая в меха и шубы, прекрасная, как мечта, девушка вынула из муфты свою точеную ручку и обронила в снег белый батистовый платочек. Несчастный студент, опасаясь каждую секунду, что сердце его разорвется от непереносимой тоски, кинулся его поднимать.
В углу платка вензелем была вышита монограмма: маленькие буквы «л», «м», «а», которые вмещала в себя гигантская буква «Б».
Утерев сопли и слезы и протерев запотевшие стекла очков, Алоизий навел резкость на монограмму. Некоторое время он молча взирал на нее, затем вдруг вскрикнул и побледнел. Даже слезы его высохли сами собой.
«Мой Бог, так это… так это… Луиза Мария Августа, принцесса Баденская! О, мой Бог!» — только и мог бессвязно бормотать несчастный молодой человек.
Он рванулся к окну кареты, но в этот момент капрал рявкнул приказ, гвардейцы повскакали на лошадей, и постоялый двор вновь огласился конским ржанием. Тяжелая карета в окружении конвоя нехотя стронулась с места и, величаво покачиваясь, выехала со двора «замка». Арьергард поспешил замкнуть цепь гвардейского окружения, и кавалькада под оглушительный цокот конских подков о брусчатку мостовой устремилась прочь.
Все было кончено…

Глава вторая
Луч света в сером царстве

1792 год. Санкт-Петербург 

К концу 1792 года настроение Екатерины постепенно стало приходить в норму. Напоминание о Потемкине уже не кидало ее в неудержимый спазм рыданий, а лишь отдавалось гулким эхом пустоты в окоченевшей, казалось, навек душе. Напоминание это могло прийти откуда угодно. То шведы опять чего замыслят совсем рядом, можно сказать, под окнами дворца Северной Семирамиды, то Порта заволнуется на более дальних, южных рубежах империи — а она опять все про «своего Гришеньку». Только с его смертью поняла Екатерина, кем он был для нее и для государства. С его уходом Екатерине стало казаться, что она осталась одна.
В какой-то мере так оно и было. Князь Платон Александрович, конечно, был ее «бесценным утешением», но сравнивать его с Потемкиным не пыталась даже сама Екатерина. Светлейший действительно был ей как супруг, как единственный и преданный друг, как мужчина, на руку которого она могла опереться в любую минуту. С ним она делила все радости и горести, что сопутствовали той непосильной ноше, тому кресту, который, как она сама говорила, «был возложен на нее самой судьбой». Все эти бесконечные войны, как правило, на двух фронтах, на Черном море и на Балтике, расширение пределов империи, закрепление и обустройство ее границ, все то, чем так успешно занимался «ее Гриц», — все это, как теперь поняла Екатерина, было совсем не «бабским делом». В постели-то замена нашлась быстро — это просто, а вот в управлении державой про замену ему она в свое время не подумала. Да ее, честно говоря, не так легко было бы и сыскать. Подражать Потемкину пытались многие, но вот чтобы заменить его, такое вряд ли скоро возможно. Людей такого масштаба, такого размаха даже русская земля рождает не часто. К такому запоздалому мнению пришли многие после смерти Светлейшего.
И вот уже как год Екатерина была одна…
Даже рождение очередной внучки, коих великая княгиня Мария Федоровна приносила с постоянством и частотой породистой макленбургской свиноматки, не доставило бабке прежней радости. Хотя последние роды пришлись тяжелые. Екатерина сама просидела более двух суток повивальной бабкой в ногах у роженицы, пытаясь облегчить ей страдания. И когда императрица говорила, что сохранила тогда невестке жизнь, она нисколько не преувеличивала. На некоторое время их отношения даже наладились, но ненадолго. Ибо великая княгиня, как и подобало примерной жене, во всем равнялась на своего мужа, а отношения Екатерины и Павла год от года только ухудшались.

Стоял глубокий ноябрь. Давно уже лежал снег. Несмотря на то что во дворце пылали все камины, анфилады комнат, залы и Эрмитаж были промозглыми и неприютными. По ночам в подвалах дворца страшно выли расплодившиеся за последнее лето коты. Душить их императрица не позволяла, справедливо считая, что пусть уж лучше кошки воют, чем крысы безмолвно шастают. К тому же считалось, что все дворцовые кошки были прямыми потомками знаменитого кота Петра Великого, а значит, являлись достоянием империи. К тому же…
К тому же императрица уже давно ночами не спала. Насытившись Платоном, высосав, испив до последней капельки все его молодые соки, часам к десяти вечера она его уже отпускала. Однако сама не засыпала, как раньше, утомленная любовными утехами, а продолжала бодрствовать. Сон не шел.
Из памяти Екатерины все не выходила недавняя гроза, которая разразилась нежданно-негаданно в начале месяца, тогда, когда и гроз-то вроде как быть уже не должно. Ее «академики» все еще пытались найти объяснение этому необычайному природному феномену, сетуя то на повсеместное потепление климата, то на приближающийся в связи со сменой столетия более серьезный катаклизм. Однако Екатерина трактовала это по-своему. Ни с кем особо не делясь, про себя она давно уже решила, что это был сигнал свыше лично ей. И с христианской покорностью она приняла его, поняв, что ее «век» близится к закату.

Пожалуй, только заливистый смех юной принцессы, который так не шел чопорной позолоте Зимнего дворца, вывел Екатерину из состояния глубочайшего сплина, в который она неумолимо погружалась. Честно говоря, вывел он из этого состояния не только императрицу. Казалось, ожил весь двор. Приготовившись погрузиться в зимнюю спячку, лишь изредка прерываемую сморканием и надрывным кашлем от бесконечных сезонных простуд, двор вдруг пришел в невиданное движение. Прибытие ко двору юной невесты цесаревича Александра — Луизы Марии Августы, принцессы Баденской, было сравнимо с неожиданно взошедшим на сером небе Петербурга солнцем. Не было человека, который бы не подпал под очарование этого небесного создания.
Принцесса, смешно картавя и слегка коверкая русские слова, которые она прилежно учила всю долгую дорогу в Россию, успела наговорить комплименты всем важнейшим чиновникам и придворным фрейлинам императрицы, чем привела всех в неописуемый восторг, и быстро сделалась всеобщей любимицей.
Но более всего гордилась сама Екатерина. Глядя на любимца-внука, когда тот появлялся со своей невестой, еще по-юношески смущенно держа ее за руку, сердце Екатерины ликовало. В этот момент ей казалось, что жизнь все-таки прожита не зря. От юной пары нельзя было оторвать глаз. «Дафнис и Хлоя!» — восклицали все как один за державной бабкой. И в данном случае во всеобщем умилении не было ни капли придворной лжи.
Стройный, голубоглазый красавец Александр, с обрамленным пепельными кудрями лицом, уже в пятнадцать лет начал лысеть. Однако редевшая сверху шевелюра, открывая высокий лоб, придавала его лицу сходство с портретом античного героя. И пятнадцатилетняя белокурая красавица-принцесса была ему под стать.
Как персонажи из волшебной сказки, прекрасные царевич и принцесса внесли в посеревшие будни двора такую неуемную струю молодости, жизненной силы и радости и вместе с тем ни на чем не основанного восторженного ожидания чего-то хорошего, которое непременно должно было случиться, причем сразу со всеми, что при дворе вдруг воцарилась атмосфера какого-то бездумного, праздничного ликования.
Екатерина решила воспользоваться этим случаем, встряхнуться и поддержать атмосферу всеобщего праздника. Годичный траур в связи с безвременной кончиной фельдмаршала и светлейшего князя Таврического Григория Александровича Потемкина был наконец официально прекращен, и, поддаваясь настроениям двора и подчеркивая, что делает она это «исключительно только для своего любимого внука и его невесты», императрица окунулась в череду увеселительных балов и празднеств, посвященных предстоящей помолвке великого князя Александра Павловича.

Глава третья
Письмо

1792 год. Зимний дворец. Санкт-Петербург 

Николай Петрович Резанов несколько раз прошелся по набережной и даже сделал дыхательную гимнастику, однако образ сестры Платона, которую он встретил, выходя из дворца, не шел из головы. Ее лицо, шея, плечи, бюст, затянутая в корсет талия — все было великолепным.
«Богиня! — восклицал про себя Резанов. — Истинная богиня… Античная!» — тут же добавлял он, и совершенно справедливо, ибо во всем облике Ольги Александровны не было ни капли той сдержанной стыдливости или смущения, кои следовало бы ожидать в существе смертном, а только лишь одно кричащее, обнаженное, божественное совершенство. Несмотря на то что Жеребцова была явно не в его вкусе — его женский идеал был более petit, а Жеребцова, как ему показалось, была как будто даже выше его ростом, тем не менее, как тонкий ценитель женской красоты, Николай Петрович не мог не признать, что Ольга Александровна великолепна.
Каково же было его удивление, когда он, вернувшись с прогулки в возбужденный и гудящий, как потревоженный улей, секретариат, узнал, что ее превосходительство изволили посетить сие присутствие исключительно в поисках встречи с ним, Резановым!
Николай Петрович был поражен в не меньшей степени, чем его коллеги, которые теперь в разговоре с ним стали как-то незаметно пришептывать, приседать, заискивающе кланяться и от излишнего усердия прибавлять букву «с» к окончаниям слов, где надо и не надо, быстро надоев ему вопросами «не желают-с ли их высокоблагородие чего-с». Резанов «ничего-с» не желал, разве только чтобы его поскорей оставили в покое.
Он быстро прошел к своему столу, где нашел карточку, какие обычно рассылают с приглашениями на обед, суарэ или бал, вложенную в сильно надушенный конверт. Красивым каллиграфическим, несомненно, женским почерком на карточке, адресованной лично ему, было написано всего лишь одно предложение с просьбой пожаловать сегодня вечером на «званый обед по адресу: Английская набережная, дом Ольги Александровны Жеребцовой».
Николай Петрович и сам не понимал, почему, но сердце его вдруг сильно забилось. Посидев некоторое время, бесцельно глядя в одну точку и пытаясь привести свои чувства в порядок, Резанов наконец встал, взял папку, с какой он обычно ходил на доклад к Державину, и, сунув туда несколько первых попавшихся писем, деловой походкой вышел из секретариата.
Утро оказалось настолько насыщенным событиями — вначале прошение фон Крузенштерна, возродившее в нем давнишние мечты и устремления, затем таинственное посещение их присутствия красавицей Жеребцовой, — что Николаю Петровичу стало совершенно ясно: заниматься делами сегодня он более не сможет. Поэтому, сделав вид, что отправляется на совещание с начальником, Николай Петрович решил, пройдя через дворцовую галерею, выйти из главного подъезда дворца и отправиться домой. Ему хотелось побыть одному, привести в порядок свои мысли и, главное, получше подготовиться к вечернему визиту.
Резанов шел гулкими анфиладами дворцовых зал, комнат и переходов. После взрыва утренней активности, вызванной в первую очередь ранним подъемом императрицы, беготня и суета многочисленных дворцовых служб постепенно утихала, чтобы к обеду вновь прийти в движение. Поэтому шепот Николай Петрович услышал сразу. Точнее, даже не шепот, а сдавленные стоны и приглушенные вскрикивания и пыхтение.
Резанов остановился и прислушался. Он находился в новой, только что отстроенной части дворца, которая называлась Эрмитаж и которую на зиму решено было использовать как зимний сад. Вдоль стен были расставлены гигантские кадушки с тропическими деревьями и цветами. Между ними — садовые лавки, чайные столики и кресла.
На одной из лавок, задвинутой в самый дальний угол, полулежал Платон Зубов, держа у себя на коленях вырывающуюся девушку. Николай Петрович несомненно бы ретировался, ибо ничего необычного или из ряда вон выходящего в этой сцене, как будто сошедшей с полотен Ватто или Пуссена, для повседневной жизни екатерининского двора не было. Если бы не ее участники. Платон — официальный фаворит императрицы, тискавший в углу прекрасную «пастушку», и… — именно в этот момент Резанов и замер на месте — …немецкая принцесса, невеста великого князя Александра! Когда «пастушка» подняла на Резанова свои голубые и огромные, как блюдца, полные слез глаза, Резанов узнал ее моментально — Луиза Мария Августа, принцесса Баденская! Портреты ее в связи с приближавшейся помолвкой были расклеены по всему городу.
Кринолин принцессы был задран чуть ли не до талии. Розовая попка, венчавшая прелестные ножки, затянутые в белый шелк, уже покоилась на оголенных ляжках Платона. Судя по ужасу в глазах принцессы, дело явно близилось к развязке. Платон крепко держал ее, одной рукой зажав рот, а другой схватив где-то под кринолином. Неожиданное появление нового лица, по-видимому, придало несчастной сил. Девушка изо всех сил рванулась вперед в очередной попытке соскочить с колен Зубова, и Платон увидел Резанова.
Если бы на его месте оказался кто-нибудь другой, кто-то из дворцовой стражи или слуг, Платона это даже не остановило бы. «Смельчак» был бы послан куда подальше, да еще и с самыми мрачными последствиями для своего будущего. Да и вряд ли кто на этом месте вообще мог бы оказаться. Все поспешно удалились бы, едва только завидев всемогущего фаворита в момент его «интимного досуга».
Появление же Резанова для Платона было подобно грому среди ясного неба.
Как призрак из прошлого, как немой укор, Резанов возвышался над развалившимся Зубовым. На секунду Платон ослабил свои объятия. Этого оказалась достаточно, чтобы девушка соскочила с его колен. Быстро одернув юбку и метнув полный благодарности взгляд на своего спасителя, принцесса, шмыгнув носом, вихрем вылетела из залы. Мужчины остались одни.
Платон медленно поднялся, оправляя и застегивая панталоны. Первые секунды неподдельного изумления стали уступать место напряженному поиску выхода из создавшейся ситуации. Резанов во все глаза следил за бурей эмоций, которые проносились по лицу Платона. Наконец отвел глаза и поклонился.
— Ваше сиятельство…
— Резанов! Как?! Здесь?!
Зубов тоже обрел дар речи. А вместе с речью к нему вернулось и осознание своего положения. Первый шок прошел. Зубов вспомнил, что он уже более не корнет конной гвардии, а Резанов — не командир охранной роты. Все совсем наоборот — он всемогущий фаворит императрицы, а этот… «Черт побери, откуда он здесь взялся? Когда? И Катька-то, гляди-ка ты, промолчала, стерва! Уж не заодно ли они?!»
Водоворот мыслей в голове Резанова был не менее стремителен и еще более мрачен. «Если Платон решит, что я за ним следил специально, — мне конец! Найдут однажды в канале… А может, и не найдут вовсе… Надо что-то придумать, и скорей! Чтобы он поверил…»
— Ваше сиятельство! Как бесконечный должник ваш, за спасение моей недостойной жизни прошу покорнейше простить меня за неуместное появление и заверить ваше сиятельство в моей бесконечной преданности и готовности бескорыстного служения вашему сиятельству!
Резанов еще ниже склонил голову. «Не много ли получилось „ваших сиятельств“? Да ладно! Много — не мало. Лишь бы поверил…»
От этой резановской тирады Платон немного расслабился. Было ясно, что он, по крайней мере, владеет ситуацией и на его статус вроде пока никто не покушается. «Врет, наверное… Да ладно… Если бабка узнает, мне конец!»
Платон взял себя в руки и, насколько мог, спокойным, но властным голосом повторил свой вопрос:
— Как ты здесь?
Резанов решил не обращать внимание на «ты» и доиграть свою роль «покорного смирения» до конца. «Лишь бы выбраться отсюда…»
— Третьего числа прошлого месяца был переведен из Адмиралтейств-коллегии, где имел честь служить секретарем у графа Чернышева, в дворцовую канцелярию к Державину, Гавриле Романовичу, ваше сиятельство!
Холеная бровь Платона взметнулась вверх.
— В канцелярию, говоришь… А что ж ты в таком случае на этой половине дворца делаешь?
Еще как только Резанов заговорил про канцелярию, уже понял, что допустил досадный промах и что этого вопроса будет не избежать. Мысль его лихорадочно работала в поисках наиболее правдоподобного ответа.
— Хотел передать срочное дело Гавриле Романовичу перед его аудиенцией с императрицей.
«Уж врать, так врать…»
Резанов показал Платону папку, которую он до сих пор держал под мышкой.
— Хм, дело, говоришь, срочное… А ну, дай-ка сюда!
Резанов понимал, что отказать Платону он не может. Но и давать ему то, что было в папке, то, что он схватил со стола как первое попавшееся, было чрезвычайно рискованно. Оставалась одна надежда, что Зубов не станет просматривать бумаги здесь и сейчас и, удовлетворившись, наконец отпустит его.
«Эх, будь что будет!» И Резанов протянул Платону злосчастную папку.
Зубов взял ее и, несмотря на надежды Резанова, тут же раскрыл. Некоторое время он молча смотрел на ее содержимое, затем медленно поднял глаза на Резанова.
— Я надеюсь, вы понимаете всю важность этого письма?
От произнесенного Зубовым «вы» кровь прилила к лицу Николая Петровича. «Кажется, пронесло!» До него даже не сразу дошел смысл произнесенной Платоном фразы. А когда дошел, то Резанов медленно опустил глаза на раскрытую папку.
Несмотря на то что письмо лежало к нему «вверх ногами», взгляд сразу приковало к себе обращение: «Его Императорскому Высочеству, наследнику-цесаревичу Павлу Петровичу, с нижайшим поклоном, верноподданейший из слуг его, имеющий высочайшую привилегию именоваться Братом…» Далее Резанов выхватил взглядом начало серединного абзаца: «Запрашиваемая вами сумма одобрена прелатом и магистром Ложи…» А внизу стояла подпись: «Новиков».
Даже «вверх ногами» Резанов схватил содержимое письма быстрее, чем Зубов, который, шевеля губами, все еще внимательно его читал. Более того, Николаю Петровичу моментально стал ясен смысл того, что Платон держал в руках. Это была бомба! Причем с зажженным фитилем. И бомба эта была заложена уже не под ним — «Матушка Богородица, Дева Мария, спасибо Тебе! Я спасен!» — а под наследником. Письмо вскрывало очевидную связь Павла с издателем Новиковым, процесс над которым гремел сейчас по всей стране. К тому же письмо это подтверждало связь Новикова с масонами! А то, что Павел получал финансирование от «преступников», было уже не «зажженным фитилем», а самой что ни на есть «разорвавшейся бомбой»!
«Вот это да! Вот это удача! Когда же мне принесли это письмо?! Наверное, когда я выходил на прогулку… Но вот откуда? Ай-яй-яй, какая неосмотрительность! Как же я его пропустил?..»
За те доли секунды, пока Резанов просчитывал в своей голове варианты развития дальнейших событий, он успел и обрадоваться, что таким чудесным образом избавился от нависшей над ним опасности, и расстроиться, что по его оплошности письмо оказалось в руках Платона.
Зубов еще не дочитал до конца, а у Резанова уже созрел план действий. Весь его жизненный путь, весь его опыт, все годы его бессмысленных стараний и беспочвенных ожиданий вдруг, как по волшебству, слились воедино, превратившись в нечто весомое и осмысленное, где все встало на свои места.
— Безусловно, ваше сиятельство! Именно поэтому я и поспешил доставить это письмо Гавриле Романовичу!
Несмотря на почтительность, которая не сходила с его лица, Резанов все же добавил в интонацию холодка. «Ты меня за дурня-то не держи! Не понимал бы, что к чему, не держали бы меня на этом месте».
— Молодец, Резанов! — пришлось ответить Зубову. — Однако письмо это я сам государыне передам. Тут ведь дело такое, что чем меньше людей о нем будут знать, тем меньше в Сибирь на каторгу отправятся!
И Зубов многозначительно посмотрел на Резанова. «Нет, появление его опять при дворе мне определенно не нравится. Уж слишком он прыткий! Да и бабушка, помнится, была от него без ума. Нет-нет, он здесь мне совершенно ни к чему… Надо что-то делать!»
— Как будет угодно вашему сиятельству… — Резанов опять поклонился.
«Нет, Платоха мне здесь жизни не даст, слишком он мнителен. А вот Сибирь… хм-м… А что ж, пожалуй, что и пора! Как интересно все складывается! И Крузенштерн этот со своим письмом подвернулся как нельзя кстати… А что, пожалуй, можно попробовать подать это дело, да только с МОЕЙ стороны! И Платон мне здесь будет главным помощником! Уж он-то не откажет поддержать проект с моим отплытием к дальним берегам, ха-ха! Но вначале я, пожалуй, сделаю еще вот что…»
— Позвольте откланяться, ваше сиятельство, — сказал Резанов.
Зубов стоял в глубокой задумчивости, машинально вертя в руках злосчастное и одновременно спасительное письмо.
— Ну что ж, ступайте. И… это… благодарю за службу! Я доложу государыне о вашей бдительности!
Резанов еще раз поклонился и, пытаясь обуздать желание броситься бегом из залы, медленно направился к двери.
«Неужели вырвался?!» — Николя не мог поверить, что все закончилось благополучно.
— Резанов, — вдруг окликнул его Зубов. — Что-то я тебя ни разу в своей приемной не видел. Тебе что, и попросить не о чем?
На лице Зубова гуляла самодовольная усмешка. Он вновь демонстративно обратился к Резанову на «ты». «Пусть знает, кто здесь хозяин!»
Резанов знал, что каждое утро во дворцовых покоях светлейшего князя Платона Зубова собиралось более сотни человек. Были тут и иностранные дипломаты, и купцы, и представители самых знатных российских фамилий, и даже генералы и сенаторы. Все стремились засвидетельствовать почтение «первому лицу» государства. Потомив гостей положенное время в прихожей, Платон, еще в халате, выходил к ним завершать свой утренний туалет и заодно просматривать многочисленные письма и прошения. Все проходило в гробовой тишине. Никто не мог даже шевельнутся. Только по взглядам, по легким кивкам секретаря Зубова отмечались счастливчики и те, кому таковыми только предстояло стать «как-нибудь в другой раз». Даже самое безнадежное дело, самая бесконечная тяжба имела шанс на успех, ежели получала поддержку Зубова. Все зависело только от суммы, прилагаемой к прошению, и еще от статуса самого просителя. Хотя случайных людей в зубовской приемной не наблюдалось, как правило, только «первые лица» государства. Власть любимца Екатерины была практически безгранична.
— Благодарю вас, ваше сиятельство. — Резанов повернулся к Зубову, закусив губу. — Я, как уже изволил заметить вашему сиятельству, новичок в городе…
— А, ну-ну… Ну что ж, ступай с Богом…
Зубов как-то странно поглядел на Резанова. Николаю Петровичу даже показалось, что как будто даже с некоторым сожалением.
«Нет-нет, из Петербурга надо убираться… И чем скорей, тем лучше!»
Приняв это решение и скрывшись наконец с глаз Платона, Николай Петрович быстрой походкой, почти бегом, направился обратно к себе, в присутствие.
«Интересно, за сколько служебный экипаж домчит меня до Гатчины? Или, может, верхом?.. Нет, надо в экипаже… Быстрей, Николя, времени у тебя остается немного!»

Глава четвертая
«Принц датский» русского двора

1792 год. Санкт-Петербург 

Резанов быстро поднимался по лестнице Гатчинского дворца. Карета имперской канцелярии доставила его сюда за четыре часа. Без каких-либо затруднений Николай Петрович поднялся на третий этаж. Здесь располагался рабочий кабинет его императорского высочества.
Находиться в Царскосельском, как и в Зимнем дворце, в непосредственной близости от матушки, Павел Петрович не любил. Поэтому всеми правдами и неправдами он всегда, при первой же возможности, стремился обратно к себе, в милую Гатчину, туда, где он, создав некое подобие государства в государстве, мог хоть в какой-то степени ощутить себя правителем удела, пусть и чрезвычайно крошечного. Правда, расстраивался он по этому поводу совершенно напрасно, княжества его германских предков порой ненамного превосходили территорию гатчинских владений Павла.
«Ну, так то ж в Европе!» — воскликните вы и будете совершенно правы, ибо на бескрайних просторах Руси Гатчина терялась, превращаясь в какую-то бессмысленную в своем существовании пылинку. Бессмысленный правитель бессмысленной пылинки… Его величество Пыль! И все это на фоне тех грандиозных событий, которыми славились последние десятилетия уходящего века.
«Да уж, незавидное положение», — размышлял про себя Резанов. Однако то, что это были «последние десятилетия» правления Екатерины, точнее, ее последние четыре года, никому еще не дано было знать.
Павел приближался уже к четвертому десятку. Надежду на корону он никогда не терял, однако она давно поостыла и мигрировала в какие-то настолько далекие и сокровенные уголки его души, что порой ему и самому перспектива восшествия на российский престол казалась маловероятной. Матушка была полна энергии, ее кобельки лишь молодели год от года и были уже чуть ли не вдвое моложе его самого!
О, как он ненавидел их всех! И тех, кто есть, и тех, кто был, и тех, кто еще будет, но особо он ненавидел этого, последнего — Зубова! Ненавидел его гораздо больше, чем даже самого одноглазого, царство ему небесное! Хотя поначалу Павлу казалось, что больше, чем Потемкина, ненавидеть человеческую сущность уже невозможно. Ан нет, оказывается, возможно. И за молодость, и за красоту, и за то — и это главное — что они, холопы, правили его страной, его Россией вместо него! Они посмели жить той жизнью, которая по праву, дарованному свыше, была уготована именно ему! И которую его мать узурпировала, лишив отца сначала трона, а потом и жизни! И вот теперь так же лишает престола и его! Изживая его, позволяя этим мерзавцам и извращенцам, вершащим блуд со старухой, поглядывать на него свысока! И на кого?! Принца крови! Боже, ну где же справедливость Твоя? Это же невозможно пережить!
Что и говорить, страсти в душе Павла Петровича кипели воистину шекспировские. Не зря он, всегда имевший склонность к некоторой театральности, сравнивал себя с Гамлетом. В подражание ему Павел не носил ярких одежд, в которые, как попугаи, рядился кичливый и развратный двор его матушки. Он предпочитал одеваться в черно-серые тона. Так же, как и несчастному Датскому принцу, Павлу в каждом темном коридоре дворца мерещилась тень убиенного батюшки, императора Петра III, взывающего к отмщению.
Эта его «театральная бравада» была, к сожалению, хорошо известна Екатерине, за что она ненавидела сына еще больше.
Павел всей бессмысленностью своего существования был у нее как бельмо на глазу, как репей, прилипший к греховному подолу ее жизни. В некотором смысле ситуация, сложившаяся в русском правящем доме, именно из-за широкой известности своей в Европе и связывала Екатерине руки. Она прекрасно понимала: случись что-нибудь с ее сыном, законным наследником престола, и ей будет уже не подняться. И британский монарх, и французский, и прусский, и даже австрийский — все бы отвернулись от нее. Больше всего она боялась опорочить свое имя и реноме именно в их глазах. Но даже в своих, как говорится, пределах Екатерина была не готова рубить сплеча. Пугачевское восстание, хоть и случившееся уже почти двадцать лет назад, все же так напугало императрицу, что наложило отпечаток на все ее последующее правление. Заодно и сокрушив все благие намерения юной вседержительницы превратить страну в «конституционную монархию», на волне которых она и взошла когда-то на российский престол.
Не сдержала Екатерина своих обещаний, данных когда-то графу Никите Панину, который в те далекие времена был ее единственным другом и благодаря которому она и оказалась на российском троне. Не мужланам братьям Орловым она была обязана — с ними, используя их кобелиную сущность, она просто спала да пряталась по молодости лет за их широкие спины, — а именно Панину. Это она всегда помнила и, как это часто бывает, с годами испытывала все большую неприязнь к своему «благодетелю».
Другими словами, не в силах каким-либо образом воздействовать на сложившуюся ситуацию, Екатерина давно уже решила отдаться во власть Провидения, предоставляя возможность страстям, пылающим в душе цесаревича, самим испепелить его страдающую душу.
Его императорское высочество и впрямь становился от года к году все мрачней. Бледный, что еще более подчеркивали его темные, гамлетовские одеяния, болезненный на фоне румяной, пышущей здоровьем Екатерины, Павел являл собой ту партию, на которую даже самый изощренный в предсказании грядущих политических альянсов придворный карьерист ни за что не сделал бы ставку. И это Павел тоже читал в пустых, глядевших как будто сквозь него глазах спесивых царедворцев.
Поэтому, когда ему доложили, что кабинет-секретарь ее императорского величества Резанов «всемилостивейше просит принять его по делу, не терпящему отлагательств», Павел и удивился, и насторожился. Ибо он считал Резанова именно таким расчетливым придворным карьеристом.
То, что Резанов работал в матушкиной канцелярии у Державина, Павел, естественно, знал. Более того, он даже слышал разговоры, некоторое время ходившие при дворе, что-де, мол, этот самый Резанов пару-тройку лет назад или нет, уже, наверное, лет пять, — «Господи, как же летит время!» — возглавлял охранную роту матушкиных гвардейцев и даже оказал ей какую-то услугу, когда та путешествовала по Крыму. Что именно там случилось, Павел запамятовал, ибо никогда не придавал этому особого значения. Однако то, что потом Резанов то ли впал в немилость, то ли сам на что-то обиделся и, уйдя в отставку, покинул двор, Павел помнил. Тогда он сделал себе, как у него это водилось, пометку, что этот «обиженный» гвардейский капитан вполне мог бы ему пригодиться. Ибо пополнить штат своих приближенных Павел, имея по известным причинам весьма ограниченные возможности, мог как раз только за счет царедворцев, выпавших из фавора у матушки.
Однако спустя несколько лет этот же самый Резанов по каким-то необъяснимым причинам вновь «всплыл» при дворе, правда, уже совсем в другом качестве — как служащий матушкиной канцелярии, возглавляемой Державиным.
«Ну и бог с ним, — подумал тогда Павел, — найдем кого-нибудь другого».
И вот теперь этот самый Резанов стоял, почтительно склонив голову, пред его, Павла, очами и ждал, когда Павел закончит чтение письма.

Нервное лицо Павла несколько раз передернула гримаса почти физической боли. «Это конец! Это письмо позволит матушке меня, чего доброго, еще и в крепость посадить как заговорщика!»
Павел пытался овладеть собой, но это у него плохо получалось. Руки его предательски дрожали.
— Вы говорите, что оригинал этого письма находится у Зубова?
— Так точно, ваше высочество. — Резанов вновь склонился в почтительном поклоне. — Однако мне кажется, у нас еще есть время попытаться что-то предпринять. Я уверен, что… э-э-э… Платон Александрович повременит с докладом об этом письме ее величеству…
— Почему вы так думаете? — резко перебил его Павел.
— Мне кажется, князь понимает, что письмо это как ведет к благоволению императрицы, так и опасно. Ибо касается слишком личных и секретных сведений, которые государыня может захотеть оставить в тайне. Или уж, во всяком случае, не подвергать всеобщему разглашению.
— Возможно… — Павел несколько раз нервно прошелся по комнате. — Возможно, вы правы. Это дает мне время подготовиться… Скажите, а кто еще видел это письмо?
— Тот неведомый отправитель, который направил письмо Николая Ивановича не по адресу, то есть вашему высочеству, а в канцелярию императрицы. Более того, поскольку адресат неизвестен, письмо вполне можно обозвать подложным… — и Резанов выразительно взглянул на Павла.
Цесаревич лишь молча кивнул в ответ, давая понять, что он понял намек Резанова на возможное построение своей защиты, и опустил глаза.
— Но тогда не боитесь ли вы? Вы становитесь ненужным свидетелем… — Павел вновь с интересом посмотрел на этого странного молодого человека, мотивы действий которого он никак не мог понять.
— Я уже думал об этом, ваше высочество. С вашего позволения, я намереваюсь представить императрице на рассмотрение один проект, связанный с нашими дальневосточными землями, в результате которого, скорее всего, буду отослан с поручением в Сибирь. И это будет на руку и мне, и князю Зубову. Ну, а там посмотрим…
Резанов совершенно не собирался впадать в подробные объяснения о своих сибирских планах. Достаточно того, что он ему уже сказал. Да и к тому же сейчас Павлу будет явно не до него. Он искренне сочувствовал этому человеку, в больших, круглых глазах которого видел застывшую боль от его двоякого положения.
— Я буду молить Бога о том, чтобы ситуация, в которой мы все оказались, однажды изменилась бы к лучшему и у меня появилась возможность отблагодарить вас, Николай Петрович, так, как вы того заслуживаете. — Голос Павла слегка дрогнул. — За ту услугу, которую вы мне оказали! Я этого никогда не забуду…
Резанов молча поклонился.
— Ваши слова и есть самая большая награда, на которую только может надеяться верноподданный! Для меня нет ничего более ценного, чем служение моему Отечеству, престолу и его наследнику!
Резанов специально подчеркнул слово «наследник». Несмотря на то что Николай Петрович, так же, как и все, мало верил в скорое воцарение Павла, он хотел сделать что-то приятное несчастному цесаревичу, тем более особого труда это не составляло. Когда Резанов выходил, ему показалось, что на глазах Павла блестели слезы.

Карета несла Николая Петровича обратно в Петербург. Несмотря на бесконечный день, на протяжении которого он был и на гребне победы, и чуть ли не на краю гибели, сердце его радостно билось в предвкушении чего-то нового и неизведанного, которое, как он чувствовал, уже ожидало его впереди. Завтра же он доложит Державину о письме фон Крузенштерна. Нет, не ему! Он обязательно добьется приема у Нее и напомнит Ей еще раз и о себе, и о прошении сибирских купцов Голикова и Шелихова! Он знает, как это подать государыне! Он повернет дело так, что именно ему поручат его исполнение! Он обязательно этого добьется!
«Спасибо Тебе, Богородица, что помогаешь в осуществлении самых несбыточных желаний раба Своего! Как же Ты прекрасна!» — твердил про себя молодой человек, глядя в заиндевевшее окно кареты.
Огни верстовых столбов озаряли расписанные морозцем узоры на оконном стекле. И ему казалось, что тот, только ему одному открывшийся однажды зеленоглазый лик, улыбаясь, следовал за ним. Как прекрасно было это лицо, склонившееся над ним и запечатлевшее свой поцелуй на челе его. Он знал, что это был знак, печать особого достоинства, которым Небо скрепляло подписанный с ним союз.
«Туда, туда, навстречу моему предназначению!» — мысленно подгонял себя Николя. Сердце его прыгало от радости, и ему казалось, что он мчится на встречу с этим божественным созданием, чей образ с тех пор так и остался в его памяти мерцающей и бесконечно прекрасной путеводной звездой.

Эпилог

Дворовые уже заканчивали чистить двор и засыпать свежими еловыми опилками мостовую, чтобы прибить запах конского навоза, а несчастный студент Вюрцбургского университета Георг Антон Алоизиус Шеффер все еще стоял посреди двора с глуповатой улыбкой, время от времени гулявшей на его бледных губах.
«Это же надо, с кем я в одной комнате находился… С кем разговаривал! Да что разговаривал — к кому прикасался!»
Алоизий даже покраснел от собственных воспоминаний. Ему вдруг почудилось, что солдаты непременно должны будут за ним вернуться, чтобы схватить и заточить в самой высокой башне самой неприступной крепости как самого страшного преступника, познавшего тайну, которую не дано было познать простому смертному. Ведь он видел ее тело!
«Подумать только, своим недостойным взглядом я ласкал прелести нагой богини!»
Алоизию и самому уже было трудно в это поверить.
«Нет! Никогда! Ни словом, ни намеком! Лучше я умру! Или нет, лучше я всегда буду хранить эту встречу в самом сокровенном уголке моего сердца!» — бешено скакали мысли в голове студента-медика. И голова эта, несмотря на мороз, никак не хотела остывать.

Честно говоря, если бы юный доктор не был так занят, как и все романтики, исключительно своими переживаниями, он бы сразу догадался, что за «ангельское» создание представил ему его величество Случай. Все газеты Германии пестрели тогда сенсационным сообщением: «Екатерина Великая, императрица всероссийская, выбрала в невесты для своего драгоценного и любимого внука Александра Луизу Марию Августу, принцессу Баденскую!»
Сопоставив факты, которые прямо-таки кричали о себе, — карета с гербом Баденского дома, дорога из Баден-Бадена на северо-восток, к восточным границам Пруссии и далее в Россию, да, в конце концов, грозный почетный эскорт, — можно было бы и самому догадаться, что за особу ему выпала честь встретить тем памятным вечером. А догадавшись, как-то иначе распорядиться тем шансом, который так щедро был брошен ему в руки.
Хотя все это мог бы заметить Алоизий-натуралист, но не Алоизий-поэт! Зимний вечер, постоялый двор в помещении бывшего замка, в котором ты не можешь заснуть, пытаясь сложить непослушные «Стансы» при свете углей догорающего камина. Ветер, завывающий в трубе. В коридоре, за перегородкой, поскрипывающие половицы то ли от сквозняка, то ли под ногами крадущегося злодея. Врывающаяся во двор конница, сопровождающая таинственную карету…
Тут и здоровое-то сознание вообразит невесть что, а что уж говорить о нашем юном «Вертере».
Если бы Алоизий мог предвидеть, что этому белокурому и голубоглазому существу с розовыми губками бантиком, почти еще девочке, но уже с восхитительной, полной женского очарования фигуркой, предстояло стать российской императрицей Елизаветой Алексеевной, возможно, он поступил бы в тот вечер как-то иначе. Например, предложил бы ей свои услуги в качестве врача на время дороги. А там, глядишь, удалось бы пробиться в придворные, если уж не в личные медики. Тем более что последующая его жизнь докажет, что «подарки» судьбы Алоизий распознавать умел и упускать не любил. Хотя вполне возможно, что именно этот, первый случай научил его тогда этому…
Не знаю. Главное, давайте все же не будем судить его строго за недальновидность! Кто из нас считал, сколько мы сами упустили возможностей, которые встречались на нашем жизненном пути и на которые мы не обратили никакого внимания? Я понимаю, что чужие просчеты более заметны, да и указывать на них приятней, чем на свои собственные, и все же повторюсь: воздержимся от этого, друзья мои!
«И я последую за тобой в заснеженную Россию, любовь моя! И я добьюсь… И я стану… И я заслужу твое божественное внимание!» — скакали галопом вслед за уносившейся кавалькадой лихорадочные мысли поэта-медика.
«Господи, помоги!» — бился в его висках крик изможденного фантазиями сердца. И Судьба услышала его! Она вдруг обернулась, с некоторым даже недоумением, и решила, что, пожалуй, повернет свое «колесо» в его сторону еще раз. И сделает все так, как он просит. И придет время, когда отправится Алоизий в Россию, a затем и на край света. И будет он покорять неведомые заморские земли. И добьется он на этом поприще таких побед, что государство, к ногам которого он их поднесет, будет не в состоянии их даже оценить, не то что отблагодарить его по заслугам. И заложит он на далеких тропических островах крепость, которую наречет своим излюбленным женским именем — Елизавета, запечатлев таким образом в веках имя своей прекрасной Дамы. И будет он известен на том «краю света» под именем Егор Николаевич Шеффер.
И будет это уже совсем скоро…
Как удивительно устроена Жизнь. Именно в минуты триумфов, всеобщего обожания и восхищения нашими деяниями высеваются семена наших последующих горестей и поражений. И верно это совершенно в той же степени, как и то, что в самые темные и безнадежные часы существования, когда, казалось бы, все возможности исчерпаны, все пути опробованы, все варианты просчитаны и все это вместе взятое неминуемо должно привести к поражению, горестям и еще большим страданиям, именно в этот самый час невидимыми сполохами еле тлеющего уголька зажигаются звезды наших будущих успехов.
Мы их еще не видим, они еще неразличимы, наши рецепторы еще не в состоянии их зафиксировать на «ночном небе» нашего бытия. Только одна душа, почувствовав их рождение, дает нам в этот момент силы, питает наше несовершенное «материальное» сознание этой вновь народившейся надеждой.
Мы еще противимся, упрямимся, отворачиваемся от ее протянутой руки, называя все это «беспочвенными иллюзиями», и лишь усугубляем тем самым наши повседневные страдания. И все равно, как в первой капле талой воды, оторвавшейся от сосульки, заиграет на солнце будущая радость приближающейся весны, так и наше настроение, еще пока необъяснимое для нас самих, вдруг «беспочвенно» улучшится, помогая нам преодолеть «зиму» нашей жизни.
В такие моменты хочется припасть к какой-нибудь магической подзорной трубе, или чудо-зеркалу, или, на худой конец, катнуть то самое наливное яблочко по голубой тарелочке да и заглянуть туда, в мерцающее неясными очертаниями будущее, чтобы попытаться разглядеть в нем еще только формирующиеся образы грядущих событий.
Но, слава Создателю, нам этого не дано. Ибо как несовершенны наши чувства, так несовершенно и наше восприятие действительности, которое частенько заставляет нас принимать призраки прошлого за образы грядущего и которое не только не позволяет нам правильно оценить те или иные события нашей жизни, но даже правильно их расставить по «линейке» Времени.
Дороги судьбы сплетаются по законам, нам не ведомым. И уж тем более судьбе нет никакого дела до того, как мы оцениваем те или иные события нашей жизни в данную минуту. Главное для нее, чтобы мы научились различать среди множества теней, блуждающих вокруг нас и во сне, и наяву, тот мерцающий образ божественной Фортуны, который мы восприняли бы не как один из молчаливых призраков прошлого, а как указующий перст нашего жизненного Предназначения.
Как бесконечно пространство, так бесконечны и события, которые его наполняют. И нам только кажется, что «все проходит». Ибо в момент любого «конца» призрачными сполохами уже мерцает огонек нового «начала».

* * *

Повествование наше подчиняется тем же, единым для всех законам Вселенной. Более того, является тому самым лучшим подтверждением. Ибо в этот сумеречный час, когда дороги наших героев, казалось бы, завели их в непроходимые жизненные тупики и некоторым из них сейчас кажется, что лучшим выходом для них может стать только смерть, на далекой дороге, отстоящей от описываемых нами событий на тысячи верст, показался одинокий путник. И судьба этого молодого человека не только мистическим образом переплетется с путями-дорожками наших героев, но и поможет им вновь возродить в себе Надежду, Веру и Любовь и даже послужит началом следующего романа…

Продолжение следует